Письма к Жану Постернаку

От переводчика

 

В марте 1937 г. Симона Вейль, тяжело страдавшая от частых мигреней, по настоянию родителей выехала из Парижа на лечение в Швейцарию, в курортную местность Кран-Монтана. Средства на эту, отнюдь не дешёвую, поездку выделил ей отец – известный и состоятельный парижский врач; сама Симона, год как безработная, не имела денег вовсе. Здесь, проживая в санатории-клинике Ля Мубрá, она продолжала свои литературные занятия. В основном, это были статьи для французской левой (некоммунистической) печати на злободневные политические темы. При этом она находила время и для дружеского общения с другими пациентами клиники, среди которых было немало ярких, интересных личностей из разных стран Европы.

 

Самые тёплые отношения (впрочем, не выходившие за рамки чисто товарищеских) сложились у неё со студентом-медиком из Женевы Жаном Постернаком, человеком светлого ума, открытого характера и высокой культуры. Он был очень начитан, разбирался в искусстве и музыке, прекрасно играл на фортепьяно и, плюс ко всему остальному, привёз с собой коллекцию пластинок с записями известных исполнителей музыкальной классики. Комната женевского студента вскоре стала, по отзыву Симоны, настоящим «центром общественной жизни Ля Мубра». Он был на четыре года её моложе и не имел такой, как она, безмерной филологической эрудиции, что давало Симоне удовольствие читать ему настоящие лекции на темы, которыми она была увлечена, – о Платоне, Гомере, Эсхиле... Говорили, конечно, и о политической ситуации в Европе, которая становилась всё более угрожающей. Но, так или иначе, молодые люди общались весело и счастливо.

 

23 апреля, по окончании курса лечения (кажется, мало успешного), Симона выехала в Италию. Это была её певая поездка в эту страну. Симоне хотелось не только приобщиться к всемирно известным сокровищам античной, средневековой и ренессансной культуры, но не в меньшей степени – познакомиться с характером итальянского народа. Её интерес вызывала и политическая система страны, в которой авторитарность, подавление инакомыслия и агрессивная внешняя политика сочетались с претензиями на гуманизм, с показной заботой о благе трудового народа. Жан Постернак, который хорошо знал Италию и имел там достаточно друзей и знакомых, дал Симоне кое-какие полезные рекомендации. Находясь в Италии, она постоянно поддерживала с ним переписку, делясь своими впечатлениями и мыслями. Содержательная и эмоциональная насыщенность этих писем удивительна; но ведь подробные и эмоциональные письма Симона едва ли не каждый день писала также родителям и ещё нескольким друзьям и подругам. Трудно представить, как физически ослабленная, в полубольном состоянии, она находила силы не только для интенсивного «погружения» в итальянскую жизнь и культуру, но и для того, чтобы об этом так увлечённо и много писать. Симона, будто предчувствуя, что её земной век недолог, торопилась наглядеться на красоту окружающего мира, надышаться ею... «Если бы у меня было энное количество жизней!..», – вздохнёт она вскоре в другом письме к Постернаку. Впрочем, вернувшись в Париж, она расплатилась за всё тяжёлым обострением недуга, который на целый месяц лишил её трудоспособности.   

 

Письма Симоны Вейль Жану Постернаку сохранили живой отблеск дружбы двух светлых молодых душ, с её искренностью, чистотой, оптимизмом и романтикой[i]. Очень трогательно выглядит стремление обоих радоваться жизни и наслаждаться наиболее светлыми проявлениями человеческого духа. При этом и Симона, и её адресат ни на минуту не забывают об опасности, нависшей над добрым и уютным культурным миром Европы. Симона, к тому же, отчётливо представляет, чем эта опасность грозит лично ей. Читая её по-девичьи восторженные, будто порхающие бабочкой в воздухе, строки о флорентийском музыкальном фестивале или о пейзажах Умбрии, будем помнить, что в то самое время, когда она их писала, перед глазами её памяти стояли свежие картины испанской войны – бомбёжки, вереницы беженцев, показательные расстрелы…

 

В письмах не раскрыта ещё одна – самая важная – сторона внутренней жизни Симоны Вейль. Первая итальянская поездка явилась для неё одним из главных этапов на пути к горячей и безусловной вере во Христа. Об этом она практически ничего не сообщает своему другу. Самые глубокие мысли и переживания тех дней скрыты за нарочито озорным тоном. А ведь маленькая капелла в Ассизи стала тем местом, где Симона впервые в жизни преклонила колени в безмолвной молитве…[ii]

 

 

Петр Епифанов