Письма к Жану Постернаку

Письмо 1

Флоренция, май 1937 г.

Дорогой друг,

Кажется, Ваши оценки «Музыкального мая»[3] отвечают и моим вкусам, потому что я с ними согласна. «Женитьба Фигаро», которую я не знала (кроме фрагментов), исполненная под управлением Бруно Вальтера на превосходном уровне, произвела на меня впечатление, которое Вы легко можете себе представить[4]. Однако это впечатление меркнет перед «Коронацией Поппеи»[5], сыгранной в амфитеатре сада Боболи, под звёздным небом, с дворцом Питти вместо декораций. Мне было ужасно жаль, что Вы не здесь, чтобы и Вам насладиться этим чудом – одним из тех чудес, память о которых остаётся на всю жизнь. Но хочется верить, что однажды Вы это услышите. Публика была холодна. (Сборище тупиц!) Ну, а я прыгала от счастья, одна за весь амфитеатр. Вот это музыка: такая простая, светлая, нежная, которая просто зовёт танцевать… Вы ведь помните, как я реагировала, когда Вы играли на фортепьяно что-то из Баха (уже не помню, что)? Вот так и эти мелодии Монтеверди, которыми я восхищалась снова, после того, как однажды слышала его славное Анданте.
Нынешнее возвращение во Флоренцию было для меня удивительным. Если первая встреча с Флоренцией – счастье, то насколько большее счастье вновь встретиться с ней, как с оставленной родиной после недолгого путешествия! Вот в точности то впечатление, которое она произвела на меня. На этот раз я решительно отказалась ехать в Венецию. Конечно, если мне никогда больше не придётся видеть Венецию, я буду чувствовать и к ней любовь (хотя бы ради того, чтобы послушаться Вас), но я знаю и то, что она никогда не будет столь близка моему сердцу, как Флоренция. Красоты Флоренции – из тех, которые не сумел бы прославить Д’Аннунцио; во всяком случае, я не могу себе это представить. Говорю к похвале Флоренции, ибо остаюсь далека от того, чтобы разделить Вашу симпатию к «Fuoco», прочесть который Вы рекомендовали мне в одном из писем. Его понимание искусства и жизни приводит меня в ужас, и я уверена, что этот человек скоро будет прочно  забыт – и по заслугам[6].

Во Флоренции за малое время можно собрать изрядное количество чистых удовольствий. Смотрите. Это Фьезоле (откуда я спускалась только ради того, чтобы послушать Моцарта…), Сан Миниато (куда я возвращалась дважды, – самая красивая из флорентийских церквей, на мой взгляд), Старая Сакристия церкви Сан Лоренцо, статуи Донателло, рельефы на Кампаниле, фрески Джотто в Санта Кроче, «Концерт» Джорджоне, «Давид», «Рассвет», «Ночь»… Это запечатлённые в памяти стихи Данте, Петрарки, Микельанджело, Лоренцо Великолепного (кстати, Вам они известны? Я, пока не побывала здесь, не знала, что он занимался поэзией; есть среди них и очень милые:

Quant’e bella giovinezza
Che se fugge tuttavia…)[7]

Это Россини, Моцарт, Монтеверди. Это – Галилей (ведь я только что купила полное собрание его сочинений и провела прекрасный светлый вечер, рассматривая его необычайные открытия в области равномерно ускоренного движения. Это доставляет столько эстетического удовольствия, как мало что другое…); это – особенно почитаемый здесь Макиавелли, et cetera, et cetera…
Как бы я хотела узнать, понять связь между всеми этими цветами итальянского гения, а не наслаждаться ими лишь поверхностно!..
А ещё я собрала в своей памяти целую коллекцию флорентийских «fiaschetterie» (неправда ли, милое словечко?)[8], потому что я в них только и питалась (paste al sugo[9]– от 70 чентезимо до 1 лиры), и каждый раз в новой. Одна из них – совсем близко от Кармине (о, как прекрасны эти фрески Мазаччо!), там бывает полно молодых рабочих и пожилых маленьких рантье, и они развлекаются тем, что импровизируют песни, стихи и музыку! Мне так жаль несчастных, которые, на свою беду, имеют деньги – и вынуждены обедать в ресторанах за 8 или 10 лир.
Вообразите себе, что, кроме этого, я посещала во Флоренции… местное отделение партии фашистов, занимающее прекрасный дворец, куда перевёл его один из основателей флорентийского «фашио» – железнодорожник по профессии и в прошлом синдикалист (на этой основе и получился контакт между нами)[10], с которым я случайно разговорилась на террасе в кафе на Пьяцца Витторио Эмануэле. В этом casa del Fascio есть информационное бюро для иностранцев, где работает один молодой интеллектуал – искренний, умный и, конечно, симпатичный (таких туда и отбирают). Мы встретились в его бюро: маркиз, потомок одной из старейших флорентийских фамилий: очень богат, очень фашист и – ужасно интересен. Из вещей, о которых мне говорили (заметьте, что я никак не маскировалась), что-то мне показалось симпатичным, что-то – не очень. Слишком долго пересказывать. В бюро Dopolavoro[11]мне показали сборник новых литературных сочинений рабочих: очень разочаровывает, если сравнить с теми, что в журналах, которые я читаю (Вы их помните?). Глупо-покровительственное отношение во всём своём уродстве. Мне это кажется знаменательным.
В связи с этим, стоит рассказать Вам о моей встрече с Вашим другом Люсьеном Эллό. Вот было бы интересно узнать, как он сам отзывается о ней, – если он писал Вам с тех пор… Думаю, что если бы Вы невидимо присутствовали при нашем разговоре, Вы бы очень повеселились. Что касается меня, я с большим интересом, и уже давно, хотела поговорить начистоту с парнем такого рода – то есть, с одной стороны, с носителем известных Вам взглядов, а с другой, – с человеком развитым, имеющим своё мнение, чтобы не быть просто чьим-то отражением. Мне показалось, что у него есть и своё мнение и, вместе с тем, характер – из тех, что полны внутреннего укрощённого жара и больших скрытых амбиций. Такие люди мне всегда интересны. Итак, я очень благодарна Вам за знакомство с ним; но не думаю, что он скажет Вам за это «большое спасибо». Я его порядком замучила. Но ведь не нарочно же…
Он думает, что моё законное и нормальное место в обществе – на дне какой-нибудь соляной шахты. (Он меня, вероятно, туда и засунет, – если он хоть немного последователен в своих идеях, – как только его единомышленники придут к власти во Франции.) На этот счёт я с ним вполне согласна. Но если бы я даже имела выбор, я предпочла бы мучиться, пока не издохну, на дне соляной шахты, чем жить с таким узким и ограниченным горизонтом, как у этой молодёжи. Шахта кажется менее удушливой, чем их атмосфера – эта одержимость идеей нации, это поклонение силе в самой грубо-жестокой форме, а именно – в форме коллективизма (см. о «великом звере» у Платона – «Государство», 1, 6), это замаскированное обожествление смерти… По контрасту, на меня будто повеяло свежим ветром от того, что Вы написали о Тосканини (Вы понимаете, о чём я)[12]. Есть же ещё на свете люди, которые считают себя согражданами всему человечеству, по благородной традиции Марка Аврелия и Гёте.
Благодарение небесам, здесь, в этой стране, кроме людей, одержимых всеми такими мифами, есть ещё мужчины и женщины из народа, молодые ребята в синих спецовках, чьи физиономии и повадка несут на себе только печать повседневного контакта с проблемами реальной жизни. Хотя Ваш друг имеет общее с ними итальянское гражданство, которому придаёт столь большую цену, думаю, что я ближе к ним, чем он. Вот о чём я думала в поезде от Рима до Теронтолы (ответвление на Ассизи), в вагоне, полном внушительных типов – рабочих, возвращавшихся из Абиссинии[13], с которыми я побраталась совершенно непринуждённо. (Говорю не о взглядах, а о чисто человеческом общении[14].)

Всё, прежде виденное мною в Ассизи, в Милане, во Флоренции, в Риме, – будто стёрлось из моей памяти: настолько ослепили меня эти поля – такие нежные, такие чудесно-евангельские, францисканские, эти трогательные часовни, это множество счастливых воспоминаний, эти прекрасные образцы человеческой натуры – умбрийские крестьяне, такой красивый, здоровый, крепкий, весёлый и добродушный народ! Я и в мечтах не могла представить себе столь чудесный край. И вот ведь загадка: в Ассизи и в окрестностях всё дышит духом св. Франциска – всё, кроме того, что сделано в его честь (исключая, разве что, замечательные фрески Джотто). Из того, что предшествует Франциску, всё – францисканское! Можно подумать, что Провидение сотворило эти счастливые поля, эти смиренные, милые храмы, чтобы подготовить его приход. Вы заметили, что капелла, в которой он молился, в Санта Мария дельи Анжели (пропади пропадом огромная церковь, которая её окружает!), – это маленькое чудо архитектуры[15]? Она настолько же превосходит творения большинства известных архитекторов, насколько народная песня лучше большинства музыкальных шедевров.

Мне не удалось остановиться – хоть женщин туда допускают – в крохотном монастырьке дельи Карчери, в часе с четвертью пути в гору от Ассизи. Не найти вида более ясного, более райского, чем вид на Умбрию с высоты. Умел же этот св. Франциск выбирать роскошные места, чтобы жить в нищете! Да не был он никаким аскетом! Здесь молодой францисканец, весь горящий верой, – умри он сейчас, точно пошёл бы прямо в рай – показал мне русло потока, высохшего, когда якобы св. Франциск, которому шум вод мешал в его медитациях, помолился, чтобы они остановились. С тех пор (утверждает этот молодой францисканец) вода в потоке бывает только, когда над Италией грозят разразиться большие бедствия, – например, в 1915 году, когда Италия вступила в войну.

А как раз в тот самый день[16] весь Ассизи был заклеен плакатами, посвящёнными годовщине вступления Италии в войну: она отмечается как национальный праздник. Там прославлялся «этот день, когда впервые, после долгого засилья материализма, дух одержал триумф над материей… этот день, праздник воинов древних и будущих времён…»

Я заключила, что, по милой логике этого молодого францисканца, и св. Франциска, и источник следовало бы посадить в тюрьму.

А что им ещё остаётся делать? Не только Тосканини, – сам св. Франциск не с ними.

Впрочем, если б не это восхваление войны, многое в их системе могло бы показаться привлекательным; но – кажется, я Вам уже объясняла, почему – система, как я думаю, по самой своей сути нуждается в этом восхвалении. Система, которая поразила меня не столько своими претензиями на гуманизм, сколько тем, как все они фальшиво звучат. Там нет жизни и смерти. Там реален (и даже слишком) только соблазн войны; но ведь война не имеет ничего общего с этими бессмысленными фразами. И ещё более бессмысленными они кажутся именно в этой стране, среди этого народа.

На другой день, во Фьезоле, когда я ожидала автобуса, со мной разговорился один местный рабочий. Увидев в моих руках книги, он сказал, что рад бы учиться, да у него слишком низкая профессия – каменщик; что Фьезоле расположено восхитительно, и жизнь могла бы быть прекрасна, но, по правде сказать, зарабатывает он слишком мало, и доля его дрянная, – и всё это самым простым тоном и с весёлой улыбкой. Я спросила, есть ли у него семья; он сказал, что слишком любит свободу, чтобы иметь охоту жениться, и что, увлекаясь музыкой, каждое воскресенье выходит на улицу с приятелями и с гитарой… (Вот один из тех, кому нет нужды думать о вещах, которые так занимают Вашего друга!) Ну, как не полюбить такой народ!

Я была счастлива увидеть, что Вы читаете Платона в том состоянии духа, которое для этого подходит, – то есть, в экстазе. Что же касается других диалогов – что бы Вам посоветовать?.. На французский более-менее прилично переведены только «Горгий» и «Теэтет» (и то уже хорошо!). Относительно «Государства», диалога наиболее возвышенного, могу Вам предложить только вот что: по возвращении в Париж, я переведу для Вас самые лучшие места, и это могло бы послужить для Вас отправной точкой, чтобы найти хороший перевод на один из других языков. А если такого нет, тогда учите греческий… Это лёгкий язык. А ещё можете написать Марио Мёньé и попросить, чтобы он, ради всех страдальцев, вроде Вас, продолжил свой труд[17].

Мне показалось, что Вы придаёте большую важность рассуждениям о бессмертии. А вот я не считаю этот вопрос весьма важным, а напротив, очень мало заслуживающим внимания. Это такое дело, о котором наперёд никто не может ничего сказать с уверенностью. И что нам до этого? Ни одна из реальных проблем жизни не меняется в зависимости от наших знаний о посмертной участи. Дела этой, здешней жизни – вот что надо возвысить до уровня вечности («Мens sentitexperiturqueseaeternamesse»[18], – говорил Спиноза), вырываясь из плена того, что постоянно рождается и гибнет. И если всё исчезает со смертью, тогда ещё важнее не упустить ту жизнь, которая нам предоставлена, и тем самым спасти свою душу, пока она не исчезла. Я убеждена, что именно в этом истинный смысл учений Сократа и Платона (так же как и Евангелия), а остальное – лишь символы и метафоры. Подлинная задача «Федона» – поиск ответа на вопрос, относится ли душа к вещам, которые рождаются и исчезают, или она другой природы. И аргументы по этому вопросу мне кажутся совершенно неопровержимыми, а наиболее убедительными из всех – воспоминания о таком человеке, каким был Сократ.

Относительно «Илиады», я советовала бы Вам дождаться моей оценки того перевода, о котором Вы говорите. Нет ничего лучше «Илиады»; это такое чтение, которым нельзя пренебречь. Жалость о том, что Вы не можете напрямую[19] приступить к столь прекрасной вещи, заставляет меня выписать здесь для Вас несколько отрывков:

Песнь 18.

[Следует текст диалога между Ахиллом и его матерью Фетидой в собственном переводе Симоны. Приводим этот и следующие фрагменты в привычном для русского читателя переводе Н. И. Гнедича. – П. Е.]

Ей, тяжело воздохнув, отвечал Ахиллес быстроногий:
«Знаю, о матерь, Зевес громовержущий всё мне исполнил.
Но какая в том радость, когда потерял я Патрокла,
Милого друга! Его из друзей всех больше любил я;
Им, как моею главой, дорожил; и его потерял я!
Гектор убийца похитил с него и доспех тот огромный,
Дивный, богами дарованный, дар драгоценный Пелею
В день, как, богиню, тебя на смертного ложе повергли.
О, почто не осталась ты нимфой бессмертною моря!
О, почто и Пелей не избрал себе смертной супруги!
Должно теперь и тебе бесконечную горесть изведать,
Горесть о сыне погибшем, которого ты не увидишь
В доме отеческом! ибо и сердце мое не велит мне
Жить и в обществе быть человеческом, ежели Гектор,
Первый, моим копием пораженный, души не извергнет
И за грабеж над Патроклом любезнейшим мне не заплатит!»
Матерь, слезы лиющая, снова ему говорила:
«Скоро умрешь ты, о сын мой, судя по тому, что вещаешь!
Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован!»
Ей, тяжело воздохнув, отвечал Ахиллес быстроногий:
«О, да умру я теперь же, когда не дано мне и друга
Спасть от убийцы! Далёко, далёко от родины милой
Пал он; и, верно, меня призывал, да избавлю от смерти!
Что же мне в жизни? Я ни отчизны драгой не увижу,
Я ни Патрокла от смерти не спас, ни другим благородным
Не был защитой друзьям, от могучего Гектора падшим:
Праздный сижу пред судами; земли бесполезное бремя,
Я, которому равного между героев ахейских
Нет во брани, хотя на советах и многие лучше.
О, да погибнет вражда от богов и от смертных, и с нею
Гнев ненавистный, который и мудрых в неистовство вводит.
Он в зарождении сладостней тихо струящегось меда,
Скоро в груди человека, как пламенный дым, возрастает!
Гневом таким преисполнил меня властелин Агамемнон.
Но забываем мы всё прежде бывшее, как ни прискорбно;
Гнев оскорбленного сердца в груди укрощаем, по нужде.
Я выхожу, да главы мне любезной губителя встречу,
Гектора! Смерть же принять готов я, когда ни рассудят
Здесь мне назначить ее всемогущий Кронион и боги!
Смерти не мог избежать ни Геракл, из мужей величайший,
Как ни любезен он был громоносному Зевсу Крониду;
Мощного рок одолел и вражда непреклонная Геры.
Так же и я, коль назначена доля мне равная, лягу,
Где суждено; но сияющей славы я прежде добуду!
Прежде еще не одну между жен полногрудых троянских
Вздохами тяжкими грудь раздирать я заставлю и в горе
С нежных ланит отирать руками обеими слезы!
Скоро узнают, что долгие дни отдыхал я от брани!
В бой выхожу; не удерживай, матерь; ничем не преклонишь!»[20].

Песнь 21.

Ахилл, приведённый в неистовство смертью Патрокла (тем более что он чувствовал себя повинным в ней), истребляет троянцев, которые разбегаются перед ним. И вот, обнаруживает выбегающего из реки Ликаона, сына Приама,

коего некогда сам он
В плен, невзирая на вопль, из отцова увлек вертограда,[21]

в тот момент, когда Ликаон рубил смоковные ветви, чтобы сделать из них колеса для колесницы. Ахилл продал царевича на Лемнос, откуда некий чужеземец выкупил его и отослал в Арисбу, и Ликаон

…Скоро, бежавши оттуда, в отеческий дом возвратился.
Дома одиннадцать дней веселился с друзьями своими,
После возврата из Лемна; в двенадцатый бог его паки
В руки привел Ахиллеса, которому сужено было
В царство Аида низринуть — идти не хотящую душу.
Быстрый могучий Пелид, лишь узрел Приамида нагого
(Он без щита, без шелома и даже без дротика вышел;
По полю всё разбросал, из реки убегающий; пόтом
Он изнурился, с истомы под ним трепетали колена),
Гневно вздохнул и вещал со своею душой благородной:
«Боги! великое чудо моими очами я вижу!..[22]

Ахилл взбешён, видя перед собой юношу, которого сам пленил и продал в рабство незадолго до этого.

Так размышлял и стоял он; а тот подходил полумертвый,
Ноги Пелиду готовый обнять: несказанно желал он
Смерти ужасной избегнуть и близкого черного рока.
Дрот между тем длиннотенный занес Ахиллес быстроногий,
Грянуть готовый; а тот подбежал и обнял ему ноги,
К долу припав; и копье, у него засвистев над спиною,
В землю воткнулось дрожа, человеческой жадное крови.
Юноша левой рукою обнял, умоляя, колена,
Правой копье захватил и, его из руки не пуская,
Так Ахиллеса молил, устремляя крылатые речи:
«Ноги объемлю тебе, пощади, Ахиллес, и помилуй!
Я пред тобою стою как молитель, достойный пощады!
Вспомни, я у тебя насладился дарами Деметры,
В день, как меня полонил ты в цветущем отца вертограде.
После ты продал меня, разлучив и с отцом и с друзьями,
В Лемнос священный: тебе я доставил стотельчия цену;
Ныне ж тройной искупился б ценою! Двенадцатый день лишь
С оной мне светит поры, как пришел я в священную Трою,
Много страдавши; и в руки твои опять меня ввергнул
Пагубный рок! Ненавистен я, верно, Крониону Зевсу,
Если вторично им предан тебе; кратковечным родила
Матерь меня Лаофоя, дочь престарелого Альта, —
Альта, который над племенем царствует храбрых лелегов,
Градом высоким, Педасом, у вод Сатниона владея.
Дочерь его Лаофоя, одна из супруг Дарданида,
Двух нас Приаму родила, и ты обои́х умертвишь нас!
Брата уже ты сразил в ополчениях наших передних;
Острым копьем заколол Полидора, подобного богу.
То ж и со мною несчастие сбудется! Знаю, могучий!
Рук мне твоих не избегнуть, когда уже бог к ним приближил!
Слово иное скажу я, то слово прими ты на сердце:
Не убивай меня; Гектор мне брат не единоутробный,
Гектор, лишивший тебя благородного, нежного друга!»
Так говорил убеждающий сын знаменитый Приамов,
Так Ахиллеса молил; но услышал не жалостный голос:
«Что мне вещаешь о выкупах, что говоришь ты, безумный?
Так, доколе Патрокл наслаждался сиянием солнца,
Миловать Трои сынов иногда мне бывало приятно.
Многих из вас полонил, и за многих выкуп я принял.
Ныне пощады вам нет никому, кого только демон
В руки мои приведет под стенами Приамовой Трои!
Всем вам, троянам, смерть, и особенно детям Приама!
Так, мой любезный, умри! И о чем ты столько рыдаешь?
Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный!
Видишь, каков я и сам, и красив, и величествен видом;
Сын отца знаменитого, матерь имею богиню;
Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть;
Смерть придет и ко мне поутру, ввечеру или в полдень,
Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет,
Или копьем поразив, иль крылатой стрелою из лука».
Так произнес, — и у юноши дрогнули ноги и сердце.
Страшный он дрот уронил и, трепещущий, руки раскинув,
Сел; Ахиллес же, стремительно меч обоюдный исторгши,
В выю вонзил у ключа, и до самой ему рукояти
Меч погрузился во внутренность; ниц он по черному праху
Лег, распростершися; кровь захлестала и залила землю[23]. 

PS. Я совсем ничего не рассказала Вам о Риме. Кроме памятной встречи с Вашим другом, мне не забыть, как я просто опьянела от греческих статуй (они в самом деле произвели на меня такое впечатление; и только они – лучше Микельанджело, – по крайней мере, те, стиль которых наиболее чист. После этого, что ещё – кроме Баха – может выразить столь совершенное и божественное равновесие между человеком и мирозданием?), а ещё – от мессы в Пятидесятницу у Святого Петра, исполненной мужским и детским хорами. Божественная музыка – под этим божественным куполом, среди коленопреклонённой толпы, где было видно много простых лиц мужчин и женщин из народа. К тому, что нет ничего лучше слов католической литургии, прибавьте совершенное, изысканное искусство Вагнера! А ещё лучше – что и народ принимал в этом участие!..