Симона Вейль (Simone Weil)

Любовь к ближнему (из статьи «Формы неявной любви к Богу»). Часть 3.


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <--



Праведное наказание, как и праведная[1] милостыня, заключает в себе реальное присутствие Бога и совершает что-то подобное таинству. На это также ясно указывается в Евангелии. Это выражено в словах: “Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень” (Ин 8, 7). Один Христос без греха.

Христос пощадил впадшую в прелюбодеяние женщину. Не подобало в земной жизни казнить Тому, Кому предназначено было умереть на кресте. Но Он не предписал отменить уголовные наказания[2]. Он позволил, чтобы камни продолжали бросать. Каждый раз, когда это бывает сделано по справедливости, это происходит потому, что Он бросил первым. И как Он пребывает в несчастном голодном, которого напитал праведный, так он пребывает и в несчастном осужденном, которого праведный казнит. Он не сказал этого прямо, но убедительно показал самим делом, когда умер вместе с осужденными за уголовные преступления. Он явил Себя Божественным образом для уголовно наказуемых. Как молодые рабочие, объединенные в “Христианскую рабочую молодежь”[3], восторгаются мыслью, что Христос был одним из них, осужденные уголовным судом могли бы с полным правом испытывать такой же восторг. Ведь только о них можно сказать то же самое, что о рабочих. В некотором смысле, Христос ближе к ним, чем к мученикам[4].

Камень, который убивает, кусок хлеба, который питает, имеют в себе одну и ту же силу[5], если Христос присутствует с одной и с другой стороны[6]. Дар жизни и дар смерти – равносильны.

Согласно индуистскому преданию, царь Рама, в котором видится прообраз воплощения второго Лица Троицы[7], вынужден был, для предотвращения соблазна в своем народе, к своему крайнему сожалению, казнить одного человека низшей касты, который вопреки закону предался упражнениям религиозного аскетизма. Рама сам пошел, чтобы найти его, и убил его ударом меча. Вскоре душа мертвого явилась царю и пала к его ногам, благодаря за славу, которому даровал этому человеку удар того блаженного меча[8]. Таким образом, казнь, которая была, в некотором смысле, вовсе несправедлива, но совершена в соответствии с законом и исполнена рукою Самого Бога, получила полную силу священного таинства.

Законный характер наказания не имеет истинного значения, если он не сообщает наказанию нечто религиозное, если он не уподобляет его таинству. Поэтому все должности карательного аппарата, от судьи до палача и тюремщика, подобало бы объявить некоторым образом причастными священнослужению.

Справедливость определяется в наказании тем же самым образом, что и в милостыне. Она состоит в том, чтобы
приложить внимание к несчастному – как к личности, а не как к вещи, в том, стремясь сохранить у него возможность свободного согласия.

Люди, думая, что презирают преступление, на самом деле презирают слабость несчастного. Человек, в котором
виновность соединена с несчастным положением, дает им повод презирать его за его несчастье под предлогом презрения к преступлению. Так он становится предметом презрения особенно тяжкого. Презрение есть то, что противоположно вниманию. Бывают, правда, исключения, – когда речь идет о преступлении, которое, в силу каких-то причин, вызывает уважение, как это часто бывает в случае убийства ради достижения власти (если она переходит к тому, кто его совершил); или о преступлении, которое в глазах тех, кто судит, не имеет значения вины. Воровство – вот преступление, которое особенно лишает уважения и вызывает самое большое негодование, потому что собственность является самой общей и самой сильной привязанностью. Это выражено в самом Уголовном кодексе.

Нет ничего более низкого в глазах общества, чем человек, связанный истинными или ложными свидетельствами вины и полностью находящийся во власти нескольких других людей, которые несколькими словами решают его участь. Эти люди не прилагают к нему внимания. Впрочем, с того момента, когда человек попадает в руки карательного аппарата, вплоть до того момента, когда он выйдет отсюда (а те, кто называется рецидивистами[9], так же, как и проститутки, не выходят почти никогда, до самой смерти), – он вообще никогда не бывает объектом внимания. Все, вплоть до мельчайших деталей, вплоть до оттенков голоса, скомбинировано так, чтобы сделать его – как в глазах всех остальных, так и в его собственных глазах – жалкой вещью и отребьем. Жестокость и легкомыслие, слова презрения и насмешки, манера говорить, манера слушать и манера не слушать – все в равной степени идет в дело.

Здесь нет никакого сознательного злого умысла, – но лишь автоматическое следствие профессиональной деятельности, которая имеет своим предметом преступление, воспринимаемое в форме несчастья, то есть, в форме, где омерзительность грязи проявлена в нагом виде. Такое соприкосновение, если оно продолжительно, неизбежно оскверняет; и форма этого осквернения – презрение. Именно презрение падает на каждого обвиняемого. Карательный аппарат – словно средство передачи, которое кладет на каждомобвиняемом все количество грязи, что содержится в полном объеме той среды, где живет это несчастное преступление. В самом контакте с карательными органами есть род ужаса, прямо пропорционального невинности, в той части души обвиняемого, которая еще остается неповрежденной. Те, кто испорчен до конца, не терпят при этом никакого ущерба и не страдают.

По-другому и быть не может, пока между карательным аппаратом и преступлением нет чего-то такого, что способно очистить скверну. Этим “чем-то” может быть только Бог. Только совершенная Чистота не оскверняется от соприкосновения со злом. Всякая другая чистота, через длительное соприкосновение, сама превращается в скверну. Можно как угодно переписывать Уголовный кодекс, но наказание невозможно сделать человечным, если оно не будет производиться Самим Христом.

Важнее всего не степень суровости наказаний. В современных условиях, приговоренного, хотя бы он был виновен, и осужден на наказание относительно мягкое, в сравнении со степенью вины, очень часто можно рассматривать как ставшего жертвой жестокой несправедливости. Важно, чтобы наказание было законным, то есть, чтобы назначалось строго согласно закону; чтобы закон был признан имеющим характер божественного установления – не по своему содержанию, но как таковой; чтобы вся организация уголовного суда имела целью добиться от судей и их помощников внимания к обвиняемому и должного уважения к любому человеку, оказавшемуся в их власти, а от обвиняемого – добиться согласия с налагаемым наказанием, – того согласия, совершенный образец которого дал неповинный Христос.

Смертный приговор за сравнительно нетяжкое преступление, наложенный таким образом, был бы менее ужасающим, чем сегодня приговор к шести месяцам тюрьмы. Что может быть отвратительнее, чем столь частое зрелище, когда обвиняемый, не имея в том положении, в котором он оказался, никакого средства, кроме слова, но при этом не способный владеть словом по причине своего низкого социального происхождения и недостатка образованности, подавленный чувством виновности, несчастьем и страхом, лепечет перед судьями, которые не слушают и прерывают его, похваляясь своей рафинированной речью.

Пока в общественной жизни будет существовать несчастье, пока останется неизбежной общественная или частная благотворительность, до тех пор разделение между гражданскими установлениями и религиозной жизнью будет преступным. Идея светскости, рассматриваемая сама по себе, полностью ложна. Она имеет оправдание только как реакция против тоталитарной религии. С этой точки зрения ее следует признать отчасти законной.

Чтобы иметь возможность (как этому и следует быть) присутствия повсюду, религия не только не имеет права быть тоталитарной, но должна строго ограничить себя уровнем сверхъестественной любви, который один только ей приличествует. Если бы она сделала это, она проникла бы повсюду. Библия говорит: “Премудрость проникает повсюду по причине своей совершенной чистоты” (Прем 7, 24).

При устранении Христа, нищенство[10], в самом широком смысле слова, и уголовное наказание, – это, возможно, наиболее отвратительные вещи из того, что существует на земле, две почти адские вещи. Они имеют само обличье ада[11]. Можно добавить сюда еще и проституцию, которая по отношению к честному браку есть то же, что милостыня и наказание, творимые без милосердия[12], по отношению к милостыне и наказанию, осуществляемым по закону справедливости.

Человеку дана власть причинять добро или зло не только телу, но и душе себе подобных – всей душе у тех, в ком не пребывает Бог, а у остальных – всякой части души, где Он не живет. Если человек, в котором живет Бог, – как облеченный властью причинять зло, или просто по закону механизма плоти, – дает милостыню или карает, тогда то, что он несет в себе, входит в душу другого, через хлеб или через сталь меча. Сами по себе хлеб или железо – чисты, они не содержат в себе ни добра, ни зла, и способны безразлично переносить от человека к человеку и одно, и другое. Тот, кого несчастье заставляет просить хлеба, или же подвергаться удару, – имеет душу, обнаженную и беззащитную одновременно и перед злом, и перед добром.

Есть одно-единственное средство для того, чтобы никогда не принимать ничего, кроме добра. Это – не абстрактно, но всем сердцем знать, что люди, которые не одушевлены чистым милосердием, являются передаточными колесами в механическом порядке мира, таким же образом, как и неодушевленная материя. Ибо все исходит напрямую от Бога – или через любовь к человеку, или через инерцию осязаемой, то есть физической, материи, через дух и через воду[13]. Все, что увеличивает в нас жизненную энергию, есть как бы тот хлеб, за который Христос отблагодарит праведников; все удары, все раны или увечья – это камень, брошенный в нас рукой Самого Христа. Хлеб и камень исходят от Христа и, проходя до глубин нашего существа, дают войти в нас Христу. Хлеб и камень – это любовь. Мы должны есть хлеб, а перед ударом камня открываться так, чтобы он прошел в нашу плоть так глубоко, насколько это возможно. Если у нас есть доспех, способный защитить нашу душу от камней, метаемых рукою Христа, надлежит его
снять и отбросить.


Симона Вейль.

Перевод и примечания Петра Епифанова

--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <--



[1]Воригинале: juste.

[2]оригинале: la justice pénale.

[3]Католическая молодежная организация, филиал «Католической ассоциации французской молодежи», основанной в 1932 г. Ж. Бидо, при поддержке папы Пия XI.

[4]Страдание Христа отличалось от страданий мучеников Его полным одиночеством, оставленностью, выраженной в Его предсмертных словах: “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?” (Мк 15, 34). За мучениками последующего времени стояла уже Церковь, чтившая их страдание, окружавшая их ореолом святости. По мысли Симоны, осужденный уголовным судом так же бывает оставлен всеми и покрыт общественным презрением, как Христос.

[5]В оригинале: vertu. Похоже, что Симона здесь пользуется многозначностью этого слова, поэтому выбрать для перевода какое-то одно из соответствующих по смыслу русских слов довольно трудно. Одна грань мысли, несомненно, та, что и в праведно творимой милостыне, и в праведном наказании (даже смертном) осуществляется одна и та же добродетель справедливости. Но контекст показывает, что речь идет именно о равносильности, о некоей “симметричности”. Это одно из наглядных, “геометрических” уподоблений, которые так любит приводить Симона.

[6]В оригинале: “au point de départ et aupoint darrivée” (буквально: “в точке отправления и в точке прибытия”). Т. е. если Христос присутствует в том, кто подает милостыню, и в том, кто принимает; в том, кто осуществляет наказание, и в наказуемом.

[7]Воригинале: “le roi Rama, incarnation de la deuxième Personne de lа Trinité”. Подобные высказывания Симоны всегда шокировали католических священнослужителей. Однако везде, где она непосредственно свидетельствует о своем исповедании веры, она говорит о вере в единое истинное Воплощение Христа, и в таких случаях пишет слово lIncarnation с определенным артиклем и с большой буквы. Следует учитывать, что язык Симоны формировался в среде, далекой от церковности, под влиянием светской литературы. В этой среде слово incarnation употреблялось чаще в переносном смысле и означало исполнение на сцене театра или в кинематографе той или иной роли. Симона видела в Раме, Осирисе и т. п. таинственные прообразы Христа, подобно тому как христианская герменевтика, на основании слов Самого Христа, видит такие прообразы в языческом царе-священнике Мельхиседеке, в “медном змии” из Второзакония, в “черве” из 21-го псалма, в образе “возлюбленного” из Песни Песней и во многих подобных местах. Приписывать Симоне Вейль веру во множество воплощений Христа (на манер русской секты хлыстов) – значит, входить в противоречие с ее собственными недвусмысленными высказываниями. С учетом всего сказанного, мы сочли возможным в своем переводе следовать не букве, а смыслу фразы, как мы его уверенно понимаем.

Впрочем, для Симоны, в любом (историческом, пророческом, мифологическом или литературном) прообразе Христос имеет условно-реальное присутствие – как и в символах таинств. Через такие проообразы-символы, по ее убеждению, возможно реальное подаяние благодати Св. Духа.

Второе обычное в ее речи значение слова incarnation– это: реализация, осуществление на практике. В этом смысле в главе “Любовь к красоте мира” будет неоднократно употреблена фраза “воплощение христианства”.

[8]Рамаяна, VII, 75, 14-19, 76, 1-15.

[9] Стоящее в оригинале repris de justice обычно переводится на русский язык как «рецидивист». Но русское обиходное понимание слова «рецидивист» делает акцент на повторности преступления, которое человек совершил после того, как понес наказание за первое. Repris de justice этого акцента не делает. Обозначая того, кто повторно оказался под уголовным судом, это выражение не обязательно подразумевает его реальную виновность. В контексте рассуждения Симоны, речь может идти не об отпетом преступнике, а о человеке, которого, как говорится, просто «засудили».

[10] При взгляде на современную Францию слова, сказанные около 70 лет назад, воспринимаются очень остро и злободневно. Здесь полное “устранение Христа” из общественной жизни сочетается с разлагающим общество паразитизмом, который стимулируется действующей системой социального обеспечения и налогообложения. “Милостыня без справедливости”, беспечальное “нищенство” на государственных пособиях – приучает значительную часть общества к праздности, существованию без целей, идеалов и моральных принципов.

[11]Ад, по мысли Симоны, это – “когда невозможно любить”. Нищенство, милостыня, подаваемая без любви и принимаемая без благодарности, бездушная рубка человеческих судеб машиной уголовного судопроизводства и проституция – одинаково страшны, в ее глазах, именно убийством любви. Русскому читателю есть, что добавить к этому списку, – например, солдатскую службу, систему психиатрических лечебниц, господствующий дух современной акушерско-гинекологической практики. В годы нашего “духовного возрождения” нечто не менее страшное стало подчас проявляться там, где трудно было ожидать, – в жизни духовных семинарий и монастырей.

[12] Слово charité, используемое здесь Симоной, в современной французской речи – как светской, так и церковной – довольно затерто. Тысячи вывесок, плакатов, буклетов, газет, где это слово написано яркими большими буквами, призывают к той самой необязательной, сытой, безличной благотворительности, которую она так горячо обличала. Ставший обычным холодновато-высокомерный оттенок в употреблении этого слова отметила в одной из статей 1930-х гг. Зинаида Гиппиус. Однако сама Симона Вейль, с ее привычкой доискиваться до сокровенных исконных смыслов, конечно, ни на минуту не упускала из виду, что французское charité родилось из латинского caritas – милосердная любовь, синоним греческого ἀγάπη. Deuscaritasest, “Бог есть любовь” – читаем в латинском тексте Нового Завета (1 Ин 4, 8). Эту божественную любовь, божественное милосердие как одну из главных библейских характеристик Бога (наряду с праведностью – justitia) неизменно имеет в виду Симона каждый раз, когда употребляет слово charité.

[13]См. Часть 2, прим. 2.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100