Симона Вейль (Simone Weil)

Любовь к ближнему (из статьи «Формы неявной любви к Богу»). Часть 2.


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <--


Христос научил нас тому, что сверхъестественная любовь к ближнему есть обмен сострадания и благодарности,
сверкающий подобно молнии между двумя существами, из которых одно облекается в человеческую личность, а другое – обнажает себя от нее. Из этих двух одно – это всего лишь малое количество нагой плоти, неподвижной и окровавленной, на краю могилы, без имени, которую никто не знает. Те, что проходят мимо этой вещи, едва ее замечают, а через несколько минут уже не помнят, что заметили. Только один остановился и обратил внимание. Все его дальнейшие действия были только лишь автоматическим следствием этого момента внимания. Это внимание созидательно. Но в момент, когда оно возникает, оно есть самоотречение. Во всяком случае, если оно чисто. Человек соглашается на самоумаление, сосредоточиваясь для отдачи энергии, которая не расширит его власть, которая будет существовать только в другом, нежели он, в человеке, независимом от него. Более того, желать существования другого, это значит, переносить себя в него через сочувствие и, следовательно, значит, стать причастным к состоянию
бездвижного вещества, в котором он находится.

Это в равной степени представляется противоестественным как человеку, который не испытал несчастья и не хочет знать, что оно есть на свете, так и человеку, который познал или предвидит несчастье и воспринимает его c ужасом.

Неудивительно, если человек, у которого есть хлеб, отделит от него кусок голодному. Вот что будет удивительно: если он будет способен сделать это иным жестом, нежели как покупают вещь. Милостыня, если она творится не сверхъестественным образом, похожа на операцию купли. Она покупает бедняка.

Чего бы ни желал человек, – в преступлениях и в высших добродетелях, в мелочной суете и в великих замыслах, – природа его желания всегда заключается, в первую очередь, в том, чтобы хотеть свободно. Желать, чтобы было возможным это свободное согласие воли, для человека, который оказался лишен этого через несчастье, это значит – переносить себя в другого, это значит – самому, вместе с ним, чувствовать это несчастье, так сказать, до разрушения самого себя. Это значит, отрицать самого себя. Тот, кто отрицает себя, становится способным, подобно Богу, воссоздать другого в утверждении, имеющем созидательную силу. Он дает себя за другого, как выкуп. Это акт искупления.

Симпатия cлабого к сильному естественна; ибо слабый, перенося себя на другого, приобретает воображаемую
силу. Симпатия сильного к слабому, будучи обратным действием, идет против природы.

Вот почему симпатия слабого к сильному бывает чистой, только когда имеет своим единственным предметом
симпатию сильного к нему, – в случае, если сильный поистине благороден. Здесь – сверхъестественная благодарность, состоящая в том, чтобы быть счастливым, когда ты испытал на себе сверхъестественное сострадание. Она нисколько не задевает самолюбие. Поистине, щадить самолюбие человека, оказавшегося в несчастье, – тоже дело сверхъестественное. Чистая благодарность, как и чистое сострадание, – это, в сущности, и есть сочувствие между людьми при несчастии. Один – несчастный, и другой – кто делает ему добро, которых различие их судьбы бесконечно удалило друг от друга, через такое сочувствие становятся одно. Между ними осуществляется дружба в пифагорейском смысле: чудесная гармония и равенство[1].

При этом и один, и другой сознают всей душой, что лучше – когда человек не “повелевает повсюду, где он имеет власть”. На этой мысли, – если она занимает всю душу и господствует в воображении, которое есть источник действия, – на этой мысли утверждается истинная вера. Ибо она полагает благо вне мира сего; она узнает его в образе
той тайной точки, находящейся в самом центре человеческой личности, которая есть принцип самоотвержения.

И так же обстоит дело в науке и в искусстве: тогда как продукция второклассная – или с блеском, или посредственно исполненная – является расширением себя, то продукция первоклассная, творчество в истинном смысле слова, есть отвержение себя. Эту истину обычно не понимают, ибо слава смешивает и без разбора освещает своими лучами как творения первого разряда, так и наиболее яркие из второго, часто даже отдавая им предпочтение перед первыми.

Когда милосердие к ближнему составляется творческим вниманием, оно сродни гениальности.

Творческое внимание состоит в том, чтобы реально прилагать внимание к тому, что не существует. Человеческая
природа не существует в безымянной плоти, неподвижно лежащей на обочине дороги. Самарянин, который остановился и посмотрел, – приложил, тем самым, внимание к этой отсутствующей человеческой природе, и его последующие действия свидетельствуют, что он поступал с подлинным вниманием (Лк 10, 30-35).

Вера, говорит апостол Павел, есть видение вещей невидимых (Евр 11, 1)[2]. В этом моменте внимания вера присутствует так же, как и любовь.

Так же точно, человек, который находится в полном подчинении другому, не существует. Раб не существует – ни в глазах господина, ни в своих собственных глазах. Черные рабы в Америке, когда им случалось поранить ногу или руку, говорили: “Наплевать, это нога хозяина, рука хозяина”. Тот, кто полностью лишен тех ценностей, – каковы бы они ни были, – в которых закреплено общественное уважение, – не существует. Испанская народная песня говорит об этом замечательно правдивыми словами: “Если кто хочет сделаться невидимкой, для того нет лучшего средства, как стать бедняком”. Но любовь видит и невидимое.

Бог только помыслил то, что не существовало, и через Его помышление оно получило бытие. В каждый момент мы существуем только потому, что Бог имеет волю помыслить наше существование, однако в реальности мы не существуем. Хоть правда, что мы представляем себе творение по-человечески, и, следовательно, неистинно, но этот грубый образ скрывает под собой истину. Бог один имеет власть реально помыслить то, что не-есть. Один Бог, присутствующий в нас, может реально помыслить человеческое качество в несчастных и смотреть на них истинно, другим взглядом, чем когда их рассматривают, как вещи; Он может истинно слышать их голос, как слышат слова. И
тогда они начинают понимать, что у них есть голос; иначе у них не было бы возможности это осознать.

Насколько нам трудно истинно услышать несчастного, настолько ему бывает трудно подумать, что его услышали только из сострадания.

Любовь к ближнему – это любовь, которая нисходит от Бога к человеку. Она предшествует той, которая возводит человека к Богу. Бог спешит сойти к несчастным. А чья душа расположена к сочувствию к ним, – будь она самой последней, самой жалкой, самой безобразной, – Бог устремляется в нее, потому что Он может через нее видеть, слышать несчастных. Только со временем она приобретает осознание этого присутствия. Но пусть душа даже и не найдет для него названия, – Бог присутствует везде, где несчастных любят ради их самих.

Бог не присутствует, даже если Его призывают, там, где несчастные – лишь только повод сделать “доброе дело”, – даже если их “любят” с этой целью. Ибо тогда они остаются в своей естественной роли, в роли бездушной материи, в роли вещей. Их любят безлично. А следует нести им, в их бездвижном, безымянном состоянии, – личную любовь.

Вот почему выражения вроде “любить ближнего в Боге”, “ради Бога”, суть выражения лживые и двусмысленные. У человека нет собственной силы внимания даже настолько, чтобы быть способным смотреть на этот кусок плоти, неподвижной и нагой, лежащей на обочине дороги. Это не тот момент, чтобы “обратить мысль к Богу”. Как бывают моменты, когда следует мыслить о Боге, забывая все создания без исключения, так бывают моменты, когда, глядя на творение, не следует мыслить явным образом о Создателе. В эти моменты присутствие Бога в нас имеет своим условием тайну столь глубокую, как если бы она была тайной для нас самих. Бывают моменты, когда думать о Боге – отделяет нас от Него. Стыдливость есть условие брачного союза.

При истинной любви, не мы “любим несчастных в Боге”; это Бог в нас любит несчастных. Когда же в несчастье находимся мы сами, Бог в нас любит тех, кто желает нам добра. Сострадание и благодарность нисходят от Бога; и, когда ими обмениваются во взгляде друг на друга, Бог присутствует в точке, где встречаются взгляды. Один и другой любят друг друга – от Бога, через Бога[3], но не ради любви к Богу; они любят друг друга ради любви одного к другому. Это – невозможное дело? Да, потому оно и делается только Богом[4].

Тот, кто дает хлеб голодному ради любви к Богу, не получит благодарности от Христа. Он уже получил свою награду в самом этом помышлении. Христос благодарит тех, которые не знают, кому они дали пищу.

Впрочем, подаяние есть только одна из двух возможных форм любви к несчастному. Возможность – это всегда
возможность делать добро и делать зло. При особенно неравном соотношении сил, вышестоящий может быть справедливым к низшему и когда благотворит ему по справедливости, и когда по справедливости причиняет ему боль[5]. В первом случае речь идет о милостыне, во втором – о наказании.


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <--




[1] Симона не упускает случая сочувственно упомянуть духовные явления античности, в которых она видит пра-формы христианского Откровения. Этот подход является продолжением древней христианской традиции. Преобразить, возродить во Христе лучшую часть античного культурного наследия стремились еще христианские апологеты первых веков: Иустин Мученик, Афинагор, Климент Александрийский.

[2]Словом vue (взгляд, вид, видение) Симона переводит греческое ἔλεγχος – букв. указание, вещественное доказательство. В Вульгате оно переводится словом argumentum (доказательство, показание), в современном французском переводе Нового Завета передано как démonstration. Славянская “Острожская Библия” выражается так: “невидимым обличение”. По Синодальному русскому переводу, “вера есть… уверенность в невидимом”. Последний вариант приходится признать самым неудачным. Здесь возможно ложное понимание мысли апостола. Поскольку подчас люди бывают уверенными в чем-то совершенно ложном или вообще несуществующем, можно подумать, что апостол оправдывает любую веру вообще, в том числе веру слепую или отвлеченную. См. также прим. 95.

[3]Позволим себе продолжить рассуждение Симоны. Любовь нисходит от Отца, действует через Сына, явившего в мире полнейшее воплощение любви, и совершается во Святом Духе. Она являет Тройческий образ и в природе, и в способе своего бытия. Поэтому отрицательное отношение Симоны к словам “любить ближнего в Боге” (см. выше) – не кажется последовательным. Впрочем, ее протест направлен острием не против слов, а против их лицемерного и безответственного употребления, увы, столь обычного в церковной среде.

[4]Симона Вейль не занималась специально разработкой экклезиологических вопросов. Она была знакома с официальной римской экклезиологической концепцией Тридентского собора; эта доктрина вызывала у нее живейший протест. Но во многих местах ее сочинений речь идет о мистической и при этом реализуемой в реальной жизненной практике Богочеловеческой общности, которая есть совершенно то же самое, о чем пишут в своих посланиях апостолы Иоанн и Павел, – Церковь, понимаемая как деятельная жизнь Христова в верных. Своеобразной особенностью учения Симоны является убежденность, что к Богочеловеческому единству могут принадлежать и те, кто о нем не знает. Поэтому сама она и не считала возможным говорить в этих случаях о Церкви – в общепринятом, историческом смысле слова. Ход истории христианства свидетельствует о неизбежном умалении роли Церкви как общественного института, как отдельного civitatis Dei, иерархически выстроенного и обособленного сакраментальными действиями, оградами канонов и доктринальных определений. Чем дальше, тем отчетливее человечество Христово проявляет себя именно так, как видит его Симона: как живое таинство явления Христовой любви между людьми. И в этом нет ничего cтранного и необычного: Христос, как видно в Евангелии, не обещал вечной несокрушимости Церкви как социальному институту. Зато, по Его же слову, Он до скончания века, будет пребывать там, где двое или трое будут собраны во имя Его (Мф 18, 20) – то есть, по Симоне, собраны в трезвенном внимании к Его воле и, как следствие, в деятельном воплощении Его любви.

[5]Вподлиннике: “…soit en lui faisant du bien avec justice, soit en lui faisant du mal avec justice”. Трудность перевода состоит в том, что во французском языке mal (зло) означает не только зло в этическом или религиозном понимании, но и вред, и болезнь, и труд – то, что отягощает чисто в физическом отношении, без отрицательной моральной оценки. Поэтому мы предпочли перевести faire du mal как “причинить боль”, а не как “делать зло”, что никак не сочеталось бы на русском языке с понятием о справедливости.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100