Пролог

Он вошел в мою комнату и сказал: «Жалкий, ты ничего не понимаешь, ничего не знаешь. Пойдем со мной, и я научу тебя вещам, о которых ты и не думал. Я следую за ним.

Он привел меня в церковь. Она была новой и безобразной. Он подводит меня к алтарю и говорит: «Преклони колени». Я говорю ему: «Я не крещен». Он говорит: «Пади на колени перед этим местом, с любовью, как перед местом, где обитает истина». Я повинуюсь.

Он вывел меня и повел в какую-то мансарду, откуда через открытое окно был виден весь город, кое-где – строительные леса, река, где разгружались баржи. Он велел мне сесть.

Мы были одни. Он говорил. Иногда кто-то входил и тоже присоединялся к разговору, потом уходил.

Уже была не зима. Еще была не весна. Ветки деревьев были голыми, без почек, на воздухе холодном и полном солнца.

День начинался, сиял, и угасал, и снова звезды и луна смотрели в окно. И опять загоралась новая заря.

По временам он умолкал, доставал из шкафа хлеб, и мы делили его. У этого хлеба был настоящий вкус хлеба. Мне никогда больше не встречался такой вкус.

Он наливал мне и себе вина; оно имело вкус солнца и земли, на которой был построен этот город.

Иногда мы растягивались на полу мансарды, и сладость сна сходила на меня. Потом я просыпался и пил солнечный свет.

Он обещал мне учение, но так ничему меня и не научил. Мы просто говорили обо всем на свете, перескакивая с одного на другое, как водится между старыми друзьями.

Однажды он говорит мне: «А теперь уходи». Я упал на колени, я обнимал его ноги, умоляя не прогонять меня. Но он выставил меня на лестницу. Я сошел вниз, ничего не понимая; мое сердце было разбито на части. Я шел по улицам. Потом я осознал, что совсем не помню, где находится тот дом.

Я ни разу не пытался его найти. Я понимал, что он приходил за мной по ошибке. Мое место не в той мансарде. Оно – все равно где: в тюремной камере, в этих буржуазных гостиных, полных безделушек и красного плюша, в зале ожидания вокзала. Где угодно – только не в той мансарде.

Но порой я не могу не повторять про себя, со страхом и стыдом, некоторые слова из тех, что он говорил мне. Но откуда мне знать, точно ли я их запомнил? Его нет здесь, чтобы сказать мне об этом.

Я хорошо знаю, что он меня не любит. Да как бы он мог меня любить? И все равно, что-то, на самом дне моей души, какая-то точка во мне – не может не думать, трепеща от страха, что, может быть, несмотря ни на что, он любит меня.

Симона Вейль.

Этот текст был записан, вероятно, в Марселе, в начале весны 1942 года. В законченном, чистовом варианте он повторяется в двух рукописных тетрадях, и можно предположить, что он был дорог Симоне как отражение какого-то важного опыта. Лучше сразу отказаться от попыток рассматривать его как некую притчу, где все можно просто взять и однозначно расшифровать. Это будет особенно дерзко, если – вразрез с опытом самого «героя» – не «пасть на колени перед этим местом, с любовью, как перед местом, где обитает истина». Не обязательно перед рукотворным алтарем. Мы хорошо узнаём интонацию голоса таинственного Гостя. Не Он ли некогда сказал Моисею: «Не приближайся сюда; сними сапоги твои с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх 3, 5). Этой землей святой, алтарем, местом обитания истины может стать любое место на земле, где человек – сквозь все завесы своего несовершенства, плотской, пространственно-временной ограниченности – оказывается вдруг поставленным пред лицом Единого Сущего. Не понимая ценности – точнее, бесценности – этого опыта, нельзя понять и остального. Но что же дальше? Мистическое ли это переживание? Да, но и не только. То есть, мистический опыт неизъяснимой Встречи здесь одновременно является и опытом отождествления со всеми, кто никогда ее не испытал и даже не стремился к этому. Здесь говорит собственная, тоскующая по Брачному Чертогу, душа, по некоему промыслу повергнутая в страдание разлуки, и и даже как будто оставленная своим Возлюбленным. И в этом страдании она видит себя рядом с пленниками дольнего мира, который, кажется, давно забыл Бога и сам будто забыт Им, – с отверженными в тюрьмах, ночлежках, кабаках и борделях; с внешне благополучными хозяевами «буржуазных гостиных, полных безделушек и красного плюша», где живут, на самом деле, то же сиротство, та же бесконечная тоска, что и на самом дне общества; «в зале ожидания вокзала» – на распутьях скитаний человечества без истинной цели, без света и надежды. Но среди этой нищеты, заброшенности, страдания, абсурда – душа необъяснимым образом вдруг постигает красоту мира, переживая как воспоминание о встрече с Любимым, воспринимая не только чувствами, но сокровенной глубиной души – каждый момент земного существования. «Уже была не зима. Еще была не весна. Ветки деревьев были голыми, без почек, на воздухе холодном и полном солнца». Душа любит этот страдающий и оскверненный мир, любит всех людей в нем, и от лица внутренней, сокровенной, им самим неведомой сути каждого из них – взывает к Возлюбленному, принимая на себя всю их боль, тоску, безнадежность. Тот же опыт пережила в предсмертной болезни Тереза Мартен, видя себя разделяющей «хлеб скорби» с безбожниками. Тот же опыт в земляной темнице познал протопоп Аввакум, терпя невыносимую боль после отрезания языка: в духе он видел, как в него вошел весь белый свет, со всем, что живет в нем, с праведниками и грешниками, со страдальцами и их мучителями, с царями и нищими.

Если вернуться во времена Симоны, – то есть, почти уже в наши дни, – нельзя не вспомнить героев Альбера Камю, которые среди беспросветного мрака вдруг оказываются на пороге того же состояния, готовыми (еще не догадываясь, и даже гоня от себя всякие такие мысли!) к той самой Встрече. Вот люди, вместе с которыми есть «горький хлеб» просила у Бога Тереза, те, в чьей «безличной массе» хотела раствориться Симона.

«Когда я очнулся, в лицо мне смотрели звезды. До меня доносились звуки с полей. Прохладный запах ночи, земли и моря освежал виски. Чудесное спокойствие спящего лета вливалось в меня, как прибой. (…) Перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь тихому равнодушию мира. Он так на меня похож, он мне как брат, и от этого я чувствую – я был счастлив, я счастлив и сейчас…» («Посторонний»).

«И тогда воды мрака медленно и с невыносимой нежностью захлестнули Жанин, стали постепенно подниматься из темных глубин ее существа и неудержимым потоком хлынули через край, сорвавшись с губ долгим стоном. Мгновение спустя небо распростерлось над Жанин, упавшей на холодную землю…» («Неверная жена»).

За катарсисом Жанин – рядовой обитательницы «гостиной, полной красного плюша», – не последует, кажется, ничего, кроме еще долгих лет затаенной боли. Но на дорогах огромного, чужого, мира, где ее никто не любит, и она – как открылось перед ней, словно пропасть – тоже никого не любит, – на дорогах этого мира и, при этом, полностью вне его – ее ждет, и до последнего ее вздоха будет ждать неведомая ей Любовь. Приговоренный к казни убийца Мерсо только-только, впервые, «раскрывается навстречу», и поэтому мир еще кажется ему «тихо-равнодушным» – похожим на него. И он сам по привычке кажется себе равнодушным, но уже стоит на пороге удивительного открытия. Здесь, на этом пороге, мы расстаемся с ним по воле писателя. Но история молитвы Маленькой Терезы за другого убийцу показывает нам, что открытие, что встреча с Любовью может настигнуть и двух шагах от гильотины. Добавим: и даже в долю секунды, когда на бешеной скорости автомобиль врезается в придорожное дерево – как произошло с самим автором «Постороннего» в ночь с четвертого на пятое января 1960 года…     

Когда-нибудь однажды все они, и все миллионы им подобных, в разных веках и странах, будут благодарны Симоне за эту тихую, как бы без слов, но не заглушаемую никакими бурями истории молитву со всеми и за всех, за «трепещущую от страха и стыда», но как огонь пламенеющую в этих строчках – Божью любовь.

П. Е.

Примечание

Перевод «Пролога», напечатанный в составе книги Ангелики Крогман «Симона Вейль, свидетельствующая о себе самой» (пер. с нем. М. Бента, Челябинск, «Аркаим», 2003, с. 151) без указания имени переводчика, бесспорно, в литературном отношении куда лучше, чем то, что вышло у меня. Однако, некоторые важные нюансы в нем, на мой взгляд, отражены не вполне верно.

Так, принципиальное значение имеет фраза «un pointdemoi-même», которое переводчик передает как «ничтожная частица моего «я»». Такой перевод противоречит собственным взглядам Симоны. Вот что она пишет в своем трактате «Любовь к Богу и несчастье»: «То, что мы считаем нашим собственным «я», есть такая же изменчивая и автоматическая производная внешних обстоятельств, как форма морских волн». И далее, взамен иллюзорной жизни этого собственного «я», призывает стяжать другую, подлинную жизнь, в которой «сокровище наше и сердце наше будут вне нас самих: не только вне нашего «я», но вне всего, о чем мы помышляем, вне всего, что ощущаем чувствами, за пределами всего познаваемого, – в руках нашего Отца, Который втайне (Мф 6, 6)». Высказывания в этом роде рассыпаны по сочинениям Симоны и находятся в полном соответствии с ее характерной аскетикой «самоотрицания» («deniersoi-même»). В другом месте этой статьи она пишет о единственной, бесконечно малой «точке в душе – столь потаенной, что в нее не проникает и наше собственное сознание», и потому не связанной с собственным «я», которая одна способна, вопреки всем внешним и внутренним препятствиям, «верно направить взгляд». Очевидно, что в конце «Пролога» речь идет о том же сáмом.