Симона Вейль (Simone Weil)

Дружба (глава из статьи «Формы неявной любви к Богу»)

 

…Есть на свете форма чистой человеческой любви, которая заключает в себе предощущение и отблеск любви божественной. Это дружба – если использовать это слово в строгом соответствии его подлинному значению.

Когда мы оказываем предпочтение кому-то из людей, – это по необходимости отличается от того, что мы называем словом «милосердие». Милосердие никого не предпочитает. Оно останавливается на ком-то в особенности только в случае несчастья, которое вызывает обмен между состраданием одного человека и благодарностью другого. Оно доступно в равной мере для всех людей, поскольку несчастье, случившееся с любым из них, будет предполагать такой обмен.

Личное предпочтение по отношению к определенному человеку может быть двух видов. Либо мы ищем в другом человеке некое благо для себя, либо нуждаемся в самом этом человеке. Говоря обобщенно, все возможные человеческие привязанности можно разделить на две эти группы. Мы стремимся к какой-то вещи, или желая найти в ней благо, или потому, что просто не можем обойтись без нее. Иногда эти два побудительных мотива совпадают, но далеко не всегда. Сами по себе они различны и полностью независимы друг от друга. Когда у нас нет выбора, мы едим даже пищу, к которой обычно чувствуем отвращение, ибо нам не остается ничего другого. Человек, который любит поесть, но не делает из еды культа, предпочитает блюда повкуснее, но может и легко обойтись без них. А когда нам не хватает воздуха, мы задыхаемся, мы бьемся за каждый его глоток, – не потому что ожидаем получить от глотка воздуха некое благо, а потому что нам без него не выжить. Но вот обратный пример. Люди едут на море, чтобы подышать морским воздухом: их не принуждает к этому никакая необходимость, им это просто приятно.

Часто бывает, что с течением времени вторая из побудительных причин автоматически занимает место первой. Это одно из самых тяжелых человеческих мучений. Человек курит опиум, чтобы войти в особое состояние, которое кажется ему превосходным; но постепенно опиум вводит его в состояние невыносимой муки. Несчастный понимает, что это состояние для него разрушительно, но уже не может без него жить. Арнольф покупает Агнес у ее мачехи, видя благо в том, чтобы приобрести для себя маленькую девочку, из которой он надеется со временем вырастить добрую супругу. Повзрослев, она приносит ему только одни муки и унижения. Но за эти годы его привязанность к ней стала жизненной необходимостью, что вынуждает его произнести ужасную фразу:

Но я чувствую внутри себя то, от чего я сдохну…[1]

Гарпагон сначала видит в золоте благо. Постепенно золото становится для него предметом мучительной страсти, лишение которого причиняет ему смерть[2]. Как сказал Платон, между существенными свойствами необходимости и блага – большая разница. 

Нет никакого противоречия в том, чтобы искать блага рядом с человеком и желать блага ему. По этой самой причине, когда нас влечет к человеку только стремление самим получить благо, это не создает условий для дружбы. Дружба есть сверхприродная гармония, союз противоположностей.

Когда человек станет для нас чем-то в той или иной степени необходимым, тогда мы уже не сможем желать ему блага, пока не прекратим желать блага для самих себя. Там, где существует необходимость, там существуют принуждение и господство. Мы находимся в повиновении того, в чем мы нуждаемся, или, во всяком случае, того, кто этим обладает. Главное благо для каждого человека – это свобода распоряжения самим собой. А мы или сами от нее отрекаемся (что есть грех идолослужения, – ибо мы вправе отказываться от этой свободы только ради Бога), или хотим, чтобы свободы был лишен человек, в котором мы чувствуем нужду.

Механизмы всякого рода способны порождать между людьми узы любви, приобретающие железную силу необходимости. Часто такой характер имеет материнская любовь; иногда – отцовская (как у Бальзака в “Отце Горио”); любовь сексуальная в своих наиболее интенсивных проявлениях (как в “Школе жен” и в “Федре”[3]); очень часто – любовь супружеская (особенно в силу привычки); реже – любовь детей к родителям и любовь братская.

Впрочем, есть разные степени необходимости. До некоторой степени необходимым является все, утрата чего реально приводит к уменьшению жизненной энергии, – в точном и строгом смысле, который это слово могло бы иметь, если бы феномены жизнедеятельности были столь же изучены, как законы падения тел. В высшей степени для нас необходимо то, лишение чего влечет за собою смерть. Это тот случай, когда вся жизненная энергия одного существа зависит от другого существа. На более низком уровне необходимости, потеря вызывает более или менее значительное уменьшение энергии. Так, полное лишение пищи вызывает смерть, в то время как ее ограничение приводит только к ослаблению организма. Тем не менее, мы называем необходимым все количество пищи, не получая которого, человек истощается.

Чаще всего человеческие привязанности становятся необходимостью при определенном сочетании факторов симпатии и привычки. Как в случаях действия страсти стяжательства или наркотической интоксикации, о которых говорилось выше, так и здесь – то, что сначала было поиском блага для себя, с течением времени превращается в необходимость. Но отличием от стяжательства, наркомании и других порочных страстей в данном случае является то, что в узах привязанности могут одновременно сочетаться оба побудительных мотива – поиск блага и чувство необходимости. Они могут существовать и раздельно. Когда привязанность одного человека к другому продиктована чистой необходимостью, это чудовищно. Мало что на свете до такой степени позорно и страшно. Всегда есть что-то пугающее во всех обстоятельствах, где человек ищет блага и находит одно лишь рабство необходимости. Сказки, в которых лицо любимой внезапно оборачивается мертвым черепом, дают верный образ этого рабства. Конечно, человеческая душа богата на выдумки, с помощью которых покрывает себя от такого позора и рисует воображаемые блага там, где на самом деле господствует одна жестокая необходимость. Позор является злом именно потому, что вынуждает душу на самообман.(…)

Когда один человек привязан к другому узами более или менее ощутимой необходимости, невозможно, чтобы он при этом желал сохранения самостоятельности в равной степени и для себя, и для другого. Это невозможно по силе механизма самой природы. Но это возможно по чудесному вмешательству сверхъестественного. Чудо, о котором мы сейчас будем говорить, это – дружба.

“Дружба есть равенство, происходящее из гармонии”[4], – говорили пифагорейцы. Это гармония, – ибо здесь присутствует сверхъестественное единство между двумя противоположностями, которые Бог скомбинировал, когда творил мир людей, – необходимостью и свободой. Это равенство, – ибо в дружбе мы стремимся сохранить возможность свободного согласия для себя и для другого.

Где один желает подчинить себе другого или поставить самого себя в подчиненное положение, там нет и намека на дружбу. У Расина Пилад – не друг Оресту[5]. При неравенстве дружба невозможна. 

В дружбе существенно важна определенная взаимность. Когда с одной из двух сторон нет никакой благосклонности, другой должен сдерживать в себе чувство симпатии, уважая свободу согласия, которую он не вправе нарушать. Если с одной из двух сторон нет уважения свободы другого, другой должен прервать узы дружбы из уважения к самому себе. А тот, кто согласится поставить себя в подчиненное положение, дружбы взамен не получит. Но необходимость, обусловленная чувством привязанности, может существовать и лишь с одной стороны; и в данном случае дружба (если употреблять это слово в его точном и строгом смысле) будет лишь односторонней.

Дружба потеряет свою чистоту, если в ней необходимость хоть на  мгновение возьмет верх над желанием сохранить для обоих участников свободу взаимного согласия. Все человеческие дела, совершаемые по принципу необходимости, нечисты. Нечистой является любая дружба, в которой есть хотя бы намек на желание угодить или желание, чтобы тебе угодили. В подлинной дружбе оба эти желания полностью исключены. Двое друзей всей душой согласны оставаться двумя, но никак не одним. Они уважают дистанцию между собой, которую устанавливает сам тот факт, что они созданы разными. Человек имеет право желать достигнуть непосредственного единения только с Богом.

Дружба есть чудо, при котором человек соглашается смотреть на расстоянии, не приближаясь, на другого человека, который необходим ему как пища. Ева не обладала такой силой души; а к тому же, она не испытывала нужды в плоде райского дерева. Если бы в момент, когда она смотрела на плод, она была голодна, и однако продолжала неуклонно смотреть на этот плод, не делая к нему и шага, то совершила бы чудо, аналогичное чуду совершенной и истинной дружбы.

Этой сверхъестественной добродетелью уважения к человеческой свободе дружба близко напоминает чистые формы сострадания и благодарности, вызванные несчастьем. Это те два случая, когда противоположности являются условиями гармонии: в первом – необходимость и свобода, а во втором – подчинение и равенство. Эти две пары противоположностей равноценны.

Бескорыстная дружба не допускает ни угодничества, ни желания, чтобы тебе угодили; и поэтому в ней, вместе с чувством привязанности, присутствует нечто, похожее на полное беспристрастие. Связывая две личности, дружба имеет в себе нечто безличное. Ей не вредит беспристрастность. Она никак не мешает подражать совершенству Отца небесного, Который разливает повсюду свет солнца и дождевую влагу. Напротив, дружба и это подражание – взаимно обусловливают друг друга, во всяком случае, чаще всего. Ибо, поскольку люди (может быть, за малейшими исключениями) связаны между собой узами привязанностей, имеющих некоторую степень необходимости, они не могут приблизиться к Божественному совершенству иначе, как претворяя эти привязанности в дружбу. Дружба есть нечто всеобъемлющее. Она заключается в том, чтобы так любить человека, как хотелось бы нам быть в состоянии любить по отдельности каждого из тех, кто составляет весь человеческий род. Как геометр, рассматривая отдельную фигуру, выводит на ее примере общие свойства треугольников, так умеющий любить направляет на отдельное человеческое существо любовь ко всему творению. Согласие сохранять свободу для себя и для другого есть, по существу, нечто всеобъемлющее. Желая сохранения свободы более чем для одного существа, мы желаем того же и для всех; ибо мы уже не представляем себе порядок мира выстроенным вокруг какого-либо земного центра. Мы помещаем этот центр превыше небес.

Дружба теряет это свойство, если два человека, которые любят друг друга, по причине злоупотребления взаимной привязанностью, полагают, что теперь они – одно-единое. Но здесь уже нет и дружбы в подлинном смысле слова. Здесь возникает, да будет позволено сказать, прелюбодейный союз, даже когда речь идет о супругах. Дружба возможна лишь там, где люди соблюдают и уважают дистанцию между собой.

Простой случай, когда человеку доставляет удовольствие думать, о чем бы то ни было, только так, как думает любимый человек, или хотя бы желание иметь столь полное согласие во мнениях, является преступлением против чистоты дружбы, равно как и против умственной честности. А ведь последнее случается очень часто. Соответственно, чистая дружба весьма редка.

Когда узы привязанности и необходимости между человеческими существами не преображены сверхъестественно в дружбу, тогда любовь не только бывает нечистой и низменной, но и смешивается с ненавистью и отторжением. Это замечательно показано в “Школе жен” и в “Федре”. Хотя там речь идет о плотской любви, тот же механизм действует и в других привязанностях. Легко понять, почему. Мы ненавидим то, от чего мы находимся в зависимости. Мы относимся с отвращением к тому, что зависит от нас. Иногда привязанность не просто смешивается, а полностью превращается в ненависть и отвращение. Иногда это превращение происходит почти сразу – так, что никакое чувство привязанности даже не успевает возникнуть: это бывает в том случае, когда необходимость почти немедленно проявляется в обнаженном виде. Когда же необходимость, соединяющая людей, не имеет эмоционального характера, а связана только с житейскими обстоятельствами, враждебность возникает почти с самого начала[6].

Когда Христос сказал Своим ученикам: “Любите друг друга” (Ин 13, 34; 15, 12), Он не предписал им иметь взаимную предрасположенность. Так как между ними уже существовали связи, скрепленные общими убеждениями, общинной жизнью, наконец, привычкой, – Он заповедал им преобразить эти связи в дружбу, чтобы они не обратились в нечистые пристрастия или в ненависть.

Из того, что Христос накануне Своей смерти присоединил эти слова, как “заповедь новую” (Ин 13, 34), к заповедям о любви к Богу и ближнему, мы можем заключить, что чистая дружба – как и милосердие к ближнему – заключает в себе нечто подобное таинству. Возможно, Христос хотел указать именно на это, говоря о дружбе между христианами: “Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них” (Мф 18, 20).

Чистая дружба есть образ той изначальной и совершенной дружбы, соединяющей Троицу, – той дружбы, которая есть сущностное свойство Самого Бога. Невозможно, чтобы два человеческих существа “стали едино” (Ин 17, 11, 21), и при этом добросовестно уважали дистанцию, которая их разделяет, если Бог не будет присутствовать в каждом из них. Две параллельные прямые могут встретиться только в бесконечности. 

Симона Вейль.

Перевод и примечания Петра Епифанова

 
 



 

[1]Арнольф и Агнес – персонажи пьесы Ж.-Б. Мольера «Школа жен».

 

[2]Персонаж пьесы Мольера «Скупой».

 

[3]“Федра” – трагедия Ж. Расина.

 

[4]Это пифагорейское изречение процитировано в книге Диогена Лаэртского «Жизнеописания, учение и слова знаменитых философов».

 

[5]Имеется в виду пьеса Ж. Расина “Андромаха”, где перерабатывается сюжет, известный по древнегреческим трагедиям. Пилад в этой пьесе называется “другом” Ореста, но при этом представлен типичным слугой или вассалом средневекового владетельного вельможи, который хорошо “знает свое место”.

 

[6]Наблюдение, важное, в частности, для понимания тайных механизмов отношений между духовным наставником и учениками. Обычно близ духовного отца возникает кружок почитателей, привязанность которых к нему носит, говоря языком Симоны Вейль, характер необходимости. И однажды в среде этих лиц, особенно у тех, кому духовник уделял особое внимание, оказывал наибольшую моральную или даже материальную поддержку, возникает вдруг, казалось бы, необъяснимая ненависть к своему наставнику, влекущая за собою предательство. Часто мы ограничиваемся тем, что вспоминаем Иуду, а наставника ублажаем как невинного страдальца. Но в большинстве случаев ситуация не столь однозначна. Иногда пастырь является такой же, как и его паства, жертвой самообмана. Но нередки и случаи, когда духовный руководитель сознательно складывает отношения с паствой по принципу необходимости, для более удобного манипулирования ими.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100