Симона Вейль (Simone Weil)

Симона Вейль. Размышления о варварстве/

(фрагмент неоконченной статьи 1939 года)

 

 

Сегодня многие люди, взволнованные всякими ужасами, которые наша эпоха несет со щедростью, ошеломляющей для любой хоть немного чувствительной души, полагают, что в силу особых возможностей военной техники, или некоего морального вырождения, или по какой-то другой причине – мы вступаем в период худшего варварства, чем прежние века человеческой истории. Это вовсе не так. Чтобы убедиться, достаточно открыть любой древний текст – Библию, Гомера, Цезаря, Плутарха… В Библии жертвы массовых убийств исчисляются обычно десятками тысяч[1]. Цезарь пишет о полностью вырезанном в течение дня, без разбора пола и возраста, сорокатысячном населении города, как о чем-то вполне обычном[2]. Согласно Плутарху, Марий ходил по улицам Рима, сопровождаемый толпой рабов, которые убивали на месте любого человека, которому, при встрече, Марий не отвечал на приветствие[3]. Когда Сенат умолял Суллу, чтобы он соизволил по крайней мере объявить, кого собирается предать смерти, Сулла сказал, что не держит в голове всех имен, но откроет их постепенно, день за днём, по мере того как будет вспоминать[4]. Ни один век из описанных в истории не был скудным на кровавые дела. Мощь оружия в этом отношении не является важным фактором. В качестве инструмента массовой резни простой меч, даже бронзовый, более эффективен, чем самолёт[5]. Противоположное мнение, столь всеобщее с конца XIX века до 1914 года, – то есть, вера в прогрессивное уменьшение варварства в среде так называемого цивилизованного человечества[6], – кажется мне, по меньшей мере, ошибочным. Однако иметь иллюзии относительно подобных вещей опасно, ибо люди не ищут средств к предотвращению того, что считают исчезающим. Мало того, в 1914 году общественное мнение с лёгкостью согласилось на войну: кто бы мог поверить, что она будет зверской, коль скоро её ведут народы, которые считаются избавленнными от дикости! Как от людей, которые не устают повторять, какие они добрые, приходится ожидать, при случае, самой ледяной и беспощадной жестокости, – таким же образом, как только некая общность людей начинает считать себя носителем цивилизации, сама эта вера ведёт их к тому, чтобы поддаться первому же искушению действовать по-варварски. В этом отношении ничто так не опасно, как вера в расу, в нацию, в общественный класс, в партию. Теперь мы больше не можем иметь той наивной веры в прогресс, которую имели наши отцы и деды. И, однако, следы того варварства, которое заливает мир кровью, мы всеми средствами ищем вне нашей собственной среды, ищем в человеческих группах, которые нам чужды, или которые нам угодно объявлять таковыми. Я предложила бы считать варварство постоянным и всеобщим свойством человеческой натуры, которое проявляется больше или меньше, в зависимости от обстоятельств, которые дают ему больше или меньше простора.

 

Да, этот взгляд находится в совершенном согласии с материализмом, на который опираются марксисты; но он не согласуется с самим марксизмом, который, в своей мессианской вере, исповедует, что некий общественный класс, по некоему предопределению, является единственным подлинным носителем цивилизации. Марксизм поверил, что нашёл в понятии класса ключ к истории, но ещё и не начинал эффективно его использовать; к тому же, ключ просто непригоден. Я думаю, что отношения между людьми можно будет трезво осмыслить, только поставив в центре понятие силы, подобно тому как понятие отношения является центральным в математике. Но понятие силы следует разъяснить – так же, как некогда требовалось разъяснить понятие отношения. Это нелегко.

 

Я предложила бы следующий постулат: люди всегда являются варварами по отношению к слабым. Или, по крайней мере, чтобы не отрицать совершенно силу у добродетели, можно утверждать, что люди всегда являются варварами по отношению к слабым, – за исключением случаев особенного благородства, столь же редкого, как гениальность. Большая или меньшая степень распространения варварства в обществе зависит, таким образом, от распределения сил. Этот подход – если разработать его достаточно серьёзно, чтобы дать ему ясное содержание – позволит, по меньшей мере, в принципе, распределить всю структуру общества – хоть стабильную, хоть в процессе изменения – на шкале ценностей. При этом условимся считать варварство злом, а его отсутствие – благом. Такое условие необходимо; ибо немало на свете людей, которые – или имея исключительные и аристократические притязания на интеллектуальную культуру, или из собственных амбиций, или по причине какого-то идолопоклонства перед историей, или в мечтании о будущем, или, наконец, из-за недостаточно развитого мышления – очень легко соглашаются с варварством, считая его или безразличным элементом, или полезным инструментом. Но я сама не принадлежу к числу таких людей. Надеюсь, что не найдётся их и среди читателей этого журнала[7]. 

 

Чтобы рассмотреть это отношение между распределением сил в социальной системе и уровнем варварства, нужно рассматривать понятие варварства несколько иначе, чем делает обыватель. Это не оскорбит чувств публики…

 

Разве Гитлер – варвар? Смешно о нём так думать! Варвары в своих опустошительных набегах всегда причиняют только ограниченное зло. Подобно стихийным бедствиям, они, разрушая, пробуждают дух, напоминая о непостоянстве всего человеческого. Их жестокость, их вероломство, смешанные с проявлениями верности и благородства, сдерживаемые непостоянством нрава или капризом, не грозят погубить ничто из жизненно-важного у тех, кому посчастливилось уберечься от их мечей[8]. Только государство цивилизованное до предела, но подло цивилизованное[9], если можно так выразиться, – каким был, например, Рим, – может нести тем, кому оно угрожает, и тем, кого оно подчиняет себе, такой моральный распад, что не только разом сокрушает дух эффективного сопротивления, но и рвёт, жестоко и решительно, всю преемственность духовной жизни народа, заменяя её дурным подражанием завоевателям[10]. Ибо только государство, достигшее искусной организации, может парализовать у неприятеля саму способность сопротивляться, подавляя его мышление с неумолимостью механизма. Как только она добивается перевеса, её уже не могут остановить ни человеческие слабости, ни человеческие добродетели; она безразлично использует ради своей цели ложь или правду, притворное уважение или презрение, не прикрытое никакими условностями. Мы в Европе находимся не в положении цивилизованных людей, сражающихся с варварами, но в куда более трудном и опасном положении независимых стран, которым угрожает колонизация. И не сможем справиться с этой угрозой, если не изыщем методов, которые ей соответствуют.   

 

(…)

 

       



[1] Такие цифры истреблённых особенно часто фигурируют в книгах, описывающих израильское завоевание Палестины (книги Чисел, Второзаконие, Навина). – Здесь и дальше примечания П. Епифанова.

 

[2] Истребление жителей галльского города Аварика в 52 г. до н. э. – Цезарь. Записки о Галльской войне, 7, 28.

 

[3] Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Гай Марий, 43.

 

[4] Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Сулла, 31.

 

[5] Это наблюдение подтверждается на целом ряде примеров. Уже после изобретения автоматического оружия и боевой авиации массовые, быстрые и жестокие, с сотнями тысяч или миллионами жертв, истребительные кампании – такие, как геноцид армян, ассирийцев и греков в Турции (1915-1922), уничтожение «врагов народа» режимом «красных кхмеров» в Камбодже (1970-е гг.), резня, учиненная над народом тутси в Руанде (1994) – производились «по старинке», подручными средствами – ножами, камнями, палками, мотыгами и т.п.  

 

[6] Эта идея возникла в литературе Просвещения и к концу ХVIII в. стала господствующим убеждением в кругах европейских интеллектуалов (А. Тюрго, Кондорсе, Ж.-П. Руссо во Франции, А. Фегюссон в Англии, И. Изелин, И. К. Аделунг, И.-Г. Гердер – в Германии). Возможно, в данном месте рукописи цифра «ХIХ» вписана вместо «ХVIII» лишь по ошибке.

 

[7] Симона предполагала напечатать свою статью или в журнале «Нуво кайе» у О. Детёфа, или в «Эспри» у Эм. Мунье.

 

[8] Это оптимистичное высказывание, вероятно, приложимо не ко всем без исключения случаям варварских завоеваний. Симона здесь имеет в виду, прежде всего, завоевание германцами Западной Римской империи.

 

[9] Bassement civilisé.

 

[10] Несколько спорное утверждение. Да, например, культура римской Галлии, насколько показывают археологические памятники, носила подобный грубо-подражательный характер (при сохранении отдельных своеобразных черт). Но Египет не был романизирован, на его духовную преемственность господство Рима практически не влияло до самых времен Константина. Культура греческих полисов в восточной части империи тоже продолжала своё поступательное, хотя и замедленное, развитие на местной основе. Давно достигшие своих высот и разносторонне развитые культуры меньше поддавались обезличиванию и сами могли влиять на культуру метрополии.   

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100