Симона Вейль (Simone Weil)

Два письма к о. Жозефу-Мари Перрену

Перевод Наталии Ключарёвой

 

Предисловие редактора сайта

 

Мы рады возможности опубликовать на нашем сайте, в переводе Наталии Ключарёвой, текст двух писем Симоны Вейль к о. Перрену – самому близкому духовному собеседнику Симоны в марсельский период ее жизни.

Аббат Жозеф-Мари Перрен (1905-2002) был яркой фигурой среди марсельского католического клира. Сын офицера, погибшего на Первой мировой войне. Почти полностью потерявший зрение в десятилетнем возрасте, он уже подростком избрал для себя монашеский путь, но, что кажется удивительным, посвятил себя не уединению, а активному проповедническому и социальному служению. В 1937 году, в сане священника ордена доминиканцев, основал в Марселе ассоциацию Caritas Christi («Милосердие Христово»), объединившую священников и большое количество мирян в целях евангельского устроения повседневной жизни. Был духовником большого числа молодых людей – крестьян, рабочих, студентов. В годы войны много занимался практической помощью беженцам, а после оккупации Юга Франции немецкими войсками (октябрь 1942 г.) укрывал евреев от отправки в лагеря смерти. В 1943 году был арестован гестапо, но отпущен за отсутствием улик. Всего за свою жизнь написал до тридцати книг – проповедей, бесед, размышлений. Именно о. Перрен был первым, кто позаботился о посмертных публикациях рукописей Симоны Вейль: покидая Марсель в мае 1942 года, она оставила здесь свои материалы, часть из которых впоследствии была отобрана им и его другом Гюставом Тибоном в сборник под названием «Ожидание Бога» (первое издание 1949 г.). Воспоминания о. Перрена и Тибона о знакомстве и духовной дружбе с Симоной составили книгу «Симона Вейль, как мы ее знали». Книга впервые вышла в 1953 году и с тех пор многократно переиздавалась как во Франции, так и в других странах мира.  

Знакомство о. Перрена и Симоны Вейль произошло в июне 1941 года при следующих обстоятельствах. Оказавшись в Марселе вместе со своими родителями, Симона не имела возможности устроиться здесь на преподавательскую работу. На «неоккупированной территории», находившейся под контролем зависимого от немцев правительства Виши, уже действовали законы, запрещавшие евреям преподавание в школах, лицеях и вузах. (Впрочем, дискриминация пока не переходила в преследование и уничтожение: все это было еще впереди.)

Лично для себя Симона не видела в эти обстоятельствах никакой беды: в тридцатые годы она не раз оставляла работу по специальности и научные занятия ради того, чтобы трудиться на заводе или на селе. Тяжелый физический труд был для нее одним из важных путей к нравственной чистоте и цельному миро- и самопознанию. В июне 1941 года, в поисках работы и жилья в сельской местности, она поделилась своими мыслями с подругой, верующей католичкой, а та, желая ей помочь, познакомила ее с о. Перреном, знавшим немало добрых и надежных людей среди крестьян марсельской округи. Так и началось дружеское общение между Симоной и доминиканским аббатом, которое продолжалось почти год, а впоследствии имело большое значение в судьбе ее рукописного наследия. О. Перрен помог Симоне в ее намерении. Он направил ее к своему другу Гюставу Тибону, человеку, который сочетал постоянный крестьянский труд с самостоятельными философскими занятиями и, как надеялся священник, мог понять Симону и отнестись к ней благородно и бережно. В августе того же года она поселилась на ферме Тибона в деревне Сен Мишель д’Ардеш. Здесь, в пустом неблагоустроенном домишке (Симона сама выбрала для себя самое заброшенное и невзрачное место на ферме) ночами, после многочасового труда под палящим солнцем на уборке винограда, рождались статьи, которые впоследствии стяжали ей мировую известность[i] 

Конечно, о. Перрен немало говорил Симоне о крещении, без которого, как он был убежден, ее приобщение Христу не могло быть полным. В своих письмах Симона дает частичное (далеко не полное) объяснение того, что удерживало ее от этого шага. Полнее представить эти причины можно из другого письма, написанного позднее, совсем другому лицу – аббату Мари-Алену Кутюрье (текст его опубликован на нашем сайте под названием «Письмо к одному монаху»). Изложенный в нем взгляд Симоны на такие коренные церковные догматы, как Боговоплощение и Искупление, складывался именно в марсельский период ее жизни, и о. Перрен знал обо всех ее поисках. Восхищаясь ее благородством и интеллектуальной честностью, он сравнивал ее с альбатросом из стихотворения Бодлера, исполинские крылья которого парят над океаном, но не дают ходить ногами по земле… Понимая, что идеи Симоны не найдут отклика в церковной среде, он предлагал крестить ее «без огласки», не объявляя широко о ее странных идеях. Она отвечает, что для нее лучше умереть за Церковь, чем войти в нее под условием отказа от того, что открыто ей как воля Бога. Ибо она уверена, и готова настаивать перед лицом всей Римской Католической Церкви, что ее понимание христианства, при кажущейся новизне, – подлинно и полно, и именно оно способно по-настоящему одухотворить жизнь европейской цивилизации, которая лишь по привычке продолжает называть себя «христианской»...

Церковная традиция учит, что Сын Божий воплотился в конце времен ради искупления грехов человечества, которое в начале своей истории уклонилось от следования Божией воле. Симона верила, что Воплощение Бога и Искупление были и есть всегда. Бог, воплощаясь, страдает вместе с каждой страдающей душой с первого до последнего дня мира. «Если бы Искупление, со свойственными ему ощутимыми признаками и средствами, не присутствовало на земле изначально, – пишет она, – нельзя было бы простить Богу (если позволительно использовать такие слова, не впадая в богохульство) несчастье стольких невинных: лишенных имения и родины, угнанных в рабство, преданных на пытки и умерщвленных в течение всех веков, предшествующих христианской эре. Христос пребывает на этой земле – во всяком случае, если люди Его не изгоняют – везде, где есть преступление и несчастье»[ii].

О. Перрен был не единственным представителем клира, кому Симона в этот период поверяла свои мысли. Весной 1942 года она обошла несколько монастырей Прованса, ища отклика у кого-то из служителей Церкви. Священники и монахи отказывались ее слушать, укоряли в бесовской гордыне, ища в истории примеры еретиков, чьи взгляды, по их мнению, она воскрешала… 

Ответив о. Перрену отказом, Симона, однако, в каждый последующий день своей жизни с возрастающей силой желала приобщиться христианских таинств. Об этом она неоднократно еще будет писать и говорить. Но в своих убеждениях не поколеблется даже перед смертью, в больничной палате, когда ей призовут священника, и он уйдет без всякого успеха «смирить» ее. Незаметно подруга плеснет ей, лежащей в постели, на голову несколько капель воды, произнося шепотом слова формулы крещения… С тех пор в католической среде не прекращается спор: считать Симону крещеной, умершей-таки «в мире» с Церковью – или же все-таки, увы, нет…

_________________________________________________________

 

Несколько слов об истории этой публикации.

В конце декабря минувшего года на мой адрес был прислан текст перевода двух писем Симоны Вейль к Жозефу-Мари Перрену. Электронное письмо было подписано именем: Наталья Ключарёва. Обратившись к поисковой системе, я узнал, что автор перевода – известный писатель, автор двух романов, получивших широкое признание, а также ряда рассказов и стихов.

В ответном письме я поблагодарил Наталью за столь ценный подарок и попросил хотя бы кратко рассказать о том, как и когда она познакомилась с Симоной Вейль. Ответ был следующим:

«Я не помню, откуда узнала о Симоне. Кажется, Аверинцев где-то ее упоминает. И сначала очень захотела прочесть, а потом испугалась. И не пошла в книжный магазин, а повернула в редакцию, где наш редактор встретил меня словами: "Смотри, какую книгу я купил" - и протянул мне "Тяжесть и благодать". Вот так мы встретились».

К сожалению, по посторонним причинам я не смог оперативно разместить этот текст на сайте. Выполняю это только сейчас, с большой признательностью автору перевода, и прошу прощения за свою нерасторопность.

Следует оговориться, что этот перевод не является единственным. Уже достаточно давно, в самом начале 2000-х гг., Еленой Майданович был выполнен перевод всех четырех писем к о. Перрену. Одно из них, под редакцией Анны Шмаиной-Великановой, было опубликовано в качестве приложения к книге: Ангелика Крогман. Симона Вейль, свидетельствующая о себе. Пер. с нем. Марка Бента. Челябинск, «Аркаим», 2003. Еще один перевод был предпринят молодым философом Татьяной Вайзер, но тоже пока остается не напечатанным. Такое, несколько даже непривычное, обилие не может не порадовать всех искренних друзей Симоны. Остается пожелать, чтобы всё больше работ из многотомного наследия нашей сестры находили в нашей стране увлеченных исследователей, переводчиков и, главное, читателей.

 

Петр Епифанов   

 

 

Письмо первое

<Колебания перед крещением>

19 января 1942 года

                           

Мой дорогой отец,

я решаюсь писать Вам, чтобы завершить – по крайней мере, до новых распоряжений – наши беседы, касающиеся моего случая. Я устала говорить Вам о себе, поскольку эта тема ничтожна, однако Ваш милосердный интерес вынуждает меня продолжить.

В эти дни я размышляла о воле Божьей, о том, в чем она заключается, и каким способом можно достичь полного соответствия ей. Сейчас я расскажу Вам, что об этом думаю.

Нужно различать три области. Во-первых, то, что абсолютно не зависит от нас. Все события, которые в этот момент происходят во Вселенной. Которые вот-вот случатся. Или те, которым предназначено совершиться позднее за пределами нашей досягаемости. В этой сфере все без исключения является волей Божьей. Значит, и любить в ней надо абсолютно всё – в целом и каждую деталь отдельно. Включая сюда и зло во всех его видах, в частности свои прошлые грехи, при условии, что они прошли (и ненавидеть те, чей корень все еще в нас), свои прошлые, настоящие и грядущие страдания, а также – что труднее всего – страдания других людей, если только мы не можем их облегчить. Иначе говоря, нужно чувствовать реальность и присутствие Бога сквозь все без исключения внешние явления так же отчетливо, как рука чувствует плотность бумаги через перо.

Вторая область – это то, что подвластно воле. Сюда входят вещи простые, близкие, легко представимые (разумом или воображением), из которых мы можем выбирать, которыми мы можем распоряжаться и соединять их недетерминированными способами (имея в виду, что цели детерминированы и конечны). В этой сфере надо исполнять немедленно и неустанно все, что явным образом обнаруживает себя как долг. Когда же неочевидно, что именно является обязанностью, нужно следовать как более-менее свободно избранным, но незыблемым правилам, так и своим склонностям, в меру ограничивая их. Ибо одна из самых опасных или, возможно, даже самая опасная форма греха – это помещать безграничное в сферу ограниченного, конечного.

Третья область – это вещи, которые не подвластны воле и не относятся к числу естественных обязанностей, но все-таки не полностью независимы от нас. Здесь мы подвергаемся принуждению со стороны Бога, при условии, что мы этого заслуживаем, и ровно в той степени, в какой заслуживаем. Бог воздает душе, которая думает о Нем внимательно и с любовью. Воздает, осуществляя над ней принуждение, строго математически пропорциональное ее вниманию и любви. Надо отдаться этому напору и следовать точно до той точки, куда он ведет. А сверх того – не сделать ни шага, даже из благих побуждений. В то же время надо продолжать думать о Боге с постоянно усиливающимся вниманием и любовью. И таким способом добиться того, чтобы тебя всегда подталкивали вперед. Стать объектом принуждения, которое захватывает непрерывно растущую часть души. Когда принуждение завладеет всей душой, мы достигнем совершенства. Но в какой бы точке мы ни находились, никогда, даже если это во благо, не надо совершать ничего сверх того, к чему нас непреодолимо влечет.

Я задавалась так же вопросом о природе таинств и сейчас расскажу об этом.

Таинства имеют совершенно особую ценность, которая заключается в тайне, поскольку они содержат в себе некий вид контакта с Богом, контакта таинственного, но реального. В то же время они имеют и чисто человеческое значение как символы и обряды. В этом своем втором аспекте они по существу не сильно отличаются от песен, жестов и лозунгов некоторых политических партий. По крайней мере, не отличаются сами по себе, будучи, разумеется, бесконечно различны через доктрину, к которой относятся. Я считаю, что большинство верующих, включая и тех, кто убежден в обратном, соприкасаются с таинствами исключительно как с символами и обрядами. Как ни глупа теория Дюркгейма, смешивающая религиозное с социальным, в ней, однако, кроется истина. Необходимо знать, что социальное чувство похоже на ошибающееся в самом себе чувство религиозное, как поддельный алмаз – на настоящий. Так похоже, что люди, не имеющие дара различения духов, успешно обманываются этим сходством. Впрочем, социальное и человеческое участие в таинствах в той степени, в какой они являются символами и обрядами, тоже превосходно и спасительно. Как шаг для всех, чей путь направляется в эту сторону. Однако это не есть участие в таинствах как таковых. Я уверена, что только те, кто достиг определенного духовного уровня, способны участвовать в таинствах как таковых. А все не достигшие, пока не достигнут, не являются, собственно говоря, частью Церкви, чтобы они ни делали.

Что касается меня, то я этого уровня еще не достигла. Вот почему в тот раз я говорила Вам, что воспринимаю себя как существо, не достойное таинств. Эта мысль продиктована вовсе не излишней скромностью, как Вы подумали. Она базируется, с одной стороны, на сознании определенных ошибок в моих действиях и отношениях с людьми, ошибок страшных и даже стыдных, которые Вы несомненно бы осудили, и к тому же довольно частых. А с другой стороны, еще в большей степени – на общем ощущении недостаточности.

И чтобы закончить с тем, что касается меня. Я говорю себе так. Та разновидность воспрещения, что удерживает меня вне Церкви, порождена как моим несовершенством, так и тем, что мое призвание и воля Бога в данном случае противоположны. В первом случае, я могу преодолеть этот запрет не напрямую, но лишь косвенно: становясь менее несовершенной, если благодать мне поможет. Чтобы добиться этого, необходимо, во-первых, избегать естественных ошибок, во-вторых, прилагать все больше внимания и любви к мыслям о Боге. Если Бог хочет, чтобы я вошла в Церковь, Он вменит мне это в обязанность в тот самый момент, когда я буду заслуживать.

Во втором случае, если воля Бога, чтобы я не вошла, как же я войду? Вы часто повторяли мне, что крещение – общий путь спасения, по крайней мере, в христианских странах, и что нет абсолютно никаких причин, чтобы у меня был какой-то свой, особенный путь. Это очевидно. Но если действительно, мне не надлежит здесь идти? Что я могу с этим поделать? Даже если бы вдруг открылось, что мы погибаем, слушаясь Бога, и спасаемся – не слушаясь, я бы все-таки выбрала послушание.

Мне кажется, Бог не хочет, чтобы я сейчас вошла в Церковь. Я уже говорила Вам (и это по-прежнему так): в моменты внимания, любви и молитвы воспрещение, удерживающее меня, ощутимо не меньше, чем в другое время. Тем не менее, я была очень рада услышать от Вас, что мои мысли, такие, какими я их Вам изложила, не являются несовместимыми с принадлежностью к Церкви. И что, следовательно, я не чужда Ей по духу.

И потом я не могу не задаваться вопросом: а что если в наше время, когда большая часть человечества затоплена материализмом, Бог хочет, чтобы были люди, отдавшиеся Ему и Христу, однако находящиеся вне Церкви?

В любом случае, когда я представляю себе подробно, как событие, которое могло бы быть близким, свое вхождение в Церковь, никакая мысль не причиняет мне столько боли, как мысль отделиться от огромной и несчастной массы неверующих. Мое главное желание и, я бы даже сказала, призвание – это пройти среди людей, разных человеческих групп, смешиваясь с ними, перенимая их цвет, полностью, по крайней мере, где сознание этому не противится, растворяясь в них. И это для того, чтобы они, не переряжаясь, показали мне себя настоящих. Вот чего я желаю: узнать их, чтобы полюбить такими, какие они есть. Потому что если я не люблю их такими, какие они есть, я люблю не их, и моя любовь – ложь. Я не говорю о том, чтобы им помочь, ибо на это, к несчастью, до сих пор неспособна. Думаю, я ни в коем случае не войду ни в один монашеский орден, чтобы одеждой не отделять себя от людского сообщества. Есть человеческие существа, для которых это разделение не является столь страшным неудобством, поскольку они уже выделены из общей массы людей естественной чистотой своих душ. Со мной же все наоборот. Я, кажется, уже говорила, что ношу в себе зародыши всех или почти всех преступлений. Я обнаружила это в себе особенно во время одного путешествия, в обстоятельствах, о которых Вам рассказывала. Преступления приводили меня в ужас, но не удивляли. Я чувствовала в себе самой эту возможность. Именно поэтому я и ужасалась. Эта природная склонность очень опасна и болезненна. Но, как и любая природная склонность, она может служить добру, если при помощи благодати мы найдем ей подходящее применение. Она заключает в себе призвание быть в некотором роде анонимной, способной в любой момент смешаться с человеческой массой. Между тем в наши дни состояние умов таково, что барьер, отделяющий практикующего христианина от неверующего, более заметен, чем различие между духовенством и светскими людьми.

Я знаю, что Христос сказал: «Кто постыдится Меня перед людьми, того Я постыжусь перед Отцом». Но, возможно, «постыдиться Христа» – не для всех и не во всех случаях обозначает не принадлежать к Церкви. Для некоторых это, может, значит лишь не выполнять заповеди Христовы, не быть Его духа, не прославлять Его имя, когда представляется случай, не быть готовым умереть в знак верности Ему.

Я должна быть правдивой, даже рискуя Вас обидеть, что было бы для меня крайне тягостно. Я люблю Бога, Христа и католическую веру, насколько это возможно для существа столь убогого и недостаточного для любви. Я люблю святых – через их собственные слова и рассказы о них – за исключением нескольких, кого я не могу ни полностью полюбить, ни признать святыми. Я люблю шесть-семь католиков, исполненных подлинной духовности, которых мне довелось встретить в течение жизни. Я люблю литургию, песнопения, архитектуру, католические ритуалы и службы. Но я ни в коей мере не люблю Церковь за рамками всех перечисленных вещей. Я способна симпатизировать тем, кто имеет эту любовь, но сама ее не испытываю. Я знаю, что все святые испытывали ее. Но они почти все родились и были воспитаны в Церкви. В любом случае, невозможно полюбить одним усилием воли. Все, что я могу сказать, это если любовь к Церкви является условием духовного роста или частью моего призвания, то я хочу, чтобы однажды она была мне дана.

Может быть, часть мыслей, которые я Вам изложила, иллюзорна и дурна. В некотором смысле, не так уж и важно. Я не хочу больше это исследовать. Потому что после всех размышлений я пришла к простому и ясному решению: больше совсем не думать о моем предполагаемом вхождении в Церковь.

Очень возможно, что, не раздумывая об этом в течение недель, месяцев или лет, однажды я вдруг испытаю непреодолимое желание креститься и брошусь в Церковь. Ведь пути благодати в сердцах таинственны и молчаливы.

Возможно также, что моя жизнь закончится, а я так и не испытаю этого импульса. Одно бесспорно. Если однажды я полюблю Бога достаточно, чтобы заслужить благодать крещения, я неминуемо получу ее в тот же день, в форме, угодной Богу, либо через собственно крещение, либо как-нибудь иначе. Поэтому зачем о чем-то заботиться? Это не мое дело – думать о себе. Мое дело – думать о Боге. А Богу – думать обо мне.

Это письмо получилось довольно длинным. Опять я отняла у Вас больше времени, чем следует. Я прошу прощения. Меня извиняет то, что в этом письме содержится некое решение, по крайней мере, временное.

Примите уверения в моей глубокой признательности.

 

Симона Вейль

 

 

Письмо второе

<Колебания перед крещением>

19 января 1942 года

 

Мой дорогой отец,

Вот постскриптум к письму, о котором я говорила Вам, что оно является временным решением. Надеюсь, он будет единственным, ибо я опасаюсь Вам наскучить. Но если и так, отнесите это на свой счет. Ведь не моя вина, что я считаю себя обязанной давать Вам отчет в своих мыслях.

Препятствия интеллектуального порядка, которые до последнего времени удерживали меня на пороге Церкви, могут, в крайнем случае, считаться преодоленными, с тех пор как Вы не отказываетесь принимать меня такой, какая я есть. Однако препятствия остаются.

С учетом всех обстоятельств, я думаю, они сводятся к следующему. То, что внушает мне страх, это Церковь как социальный институт. Не только из-за пятен позора, которые на ней. Но и потому что, помимо других своих свойств, она еще и социальна. Не то чтобы я по характеру была индивидуалисткой. Я опасаюсь по причине противоположной. Во мне слишком силен стадный инстинкт. По своей природе я чрезвычайно, избыточно подвержена влияниям со стороны коллектива. Я знаю, что если бы сейчас передо мной двадцать молодых немцев распевали хором нацистские гимны, то какая-то часть моей души немедленно бы стала фашисткой. В этом моя большая слабость. Но так я устроена. Я уверена, что борьба с естественными склонностями ни к чему не приводит. Надо совершить насилие над собой, чтобы действовать так, будто их нет, в обстоятельствах, в которых долг этого властно требует. А в обычном течении жизни надо хорошо их знать, отдавать себе отчет в своей слабости и стараться найти ей доброе применение, потому что все наши слабости могут быть использованы во благо.

Я боюсь того церковного патриотизма, который существует среди католиков. Я понимаю патриотизм как чувство, относящееся исключительно к нашей земной родине. Я боюсь этим заразиться. Не потому что мне кажется, будто Церковь недостойна вдохновлять на патриотизм. Но потому что я не хочу для себя никаких переживаний из этой области. Слово «хочу» недостаточно точно. Я знаю, я глубоко уверена, что любое чувство подобного рода пагубно для меня.

Святые одобряли Крестовые походы, Инквизицию. Я не могу не думать, что они ошибались. Я не могу отвергать свет разума. Если я думаю, что в какой-то точке я вижу лучше, чем они, будучи настолько ниже их, то я должна признать, что в этой точке они были ослеплены чем-то очень мощным. Это «что-то» – Церковь как социальный институт. Если социальный аспект Церкви причинил зло святым, что говорить обо мне, так сильно подверженной влиянию общества и бесконечно более слабой, чем они?

Никогда не было сказано или написано ничего, что шло бы так далеко, как слова дьявола о царствах мира сего в Евангелии от Луки. «Тебе дам власть и славу их, потому что мне предана она, и я, кому хочу, даю ее». Из этого следует, что социальное – это область дьявола. Плоть заставляет говорить «Я», дьявол заставляет говорить «Мы», или же, как диктаторы, «Я» от имени коллектива. И, соответственно своей миссии, он фабрикует подделку, эрзац божественного.

Под социальным я подразумеваю не гражданские, а коллективные чувства.

Я хорошо знаю, что быть в том числе и социальным институтом для Церкви неизбежно. Без этого ее бы не существовало. Но насколько она социальна, настолько она принадлежит князю мира сего. А поскольку она еще и сосуд сохранения и передачи истины, в ней заключена чрезвычайная опасность для тех кто, как я, слишком подвержен влиянию коллектива. Ведь самое чистое и самое скверное так похожи, что, смешиваясь в одних и тех же словах, составляют почти неразложимое единство.

Существует католическая среда, готовая тепло принять любого, кто бы в нее ни вошел. Однако я не хочу быть принятой в среду, жить в среде, говорить «мы» и быть частью этого «мы», обретать себя в человеческом множестве, каково бы оно ни было. Говоря, что я не хочу, я выражаюсь неточно, ибо я этого, наоборот, хотела бы. Ведь это восхитительно. Но я чувствую, что мне это не разрешено. Я чувствую, что мне необходимо, мне предписано быть одной, чужой по отношению к абсолютно любой человеческой среде.

Это кажется противоречащим тому, что я писала Вам о потребности смешаться с человеческой массой, через которую я прохожу, исчезнуть там. Но в действительности это одна и та же мысль. Раствориться не значит стать частью. И возможность смешаться со всеми подразумевает, что я не стану частью никого.

Не знаю, удалось ли мне донести до Вас эти почти невыразимые вещи.

Эти рассуждения касаются мира сего и кажутся ничтожными, если перевести взгляд на сверхъестественный характер таинств. Но я как раз и боюсь в себе нечистой смеси сверхъестественного со злом.

Голод относится к пище, разумеется, менее полно, но так же реально, как и к акту ее поедания.

Пожалуй, не исключено, что для существа, имеющего такие природные склонности, такой темперамент, такое прошлое, такое призвание и т.д., желание и лишение таинств могут дать более чистый контакт, чем участие в них.

Я совсем не знаю, так это для меня или нет. Я хорошо понимаю, что это было бы чем-то исключительным. А допускать, что ты являешься исключением, кажется мне безумно самонадеянным. Однако исключительный характер может происходить не только из превосходства, но и из неполноценности. Думаю, это как раз мой случай.

В любом случае, как я Вам уже говорила, в настоящее время я ни при каких условиях не чувствую себя способной к подлинному контакту с таинствами, только к предчувствию, что таковой контакт возможен. Более того, не могу же я действительно знать, какой способ взаимодействия с ними мне подходит.

Иногда я испытываю искушение всецело предаться Вам и попросить Вас решить за меня. Но, в конечном счете, я не могу. Я не имею на это права.

Я полагаю, что в очень важных вещах нельзя перескакивать через препятствия. Надо смотреть на них пристально, долго, пока они не исчезнут, в том случае, если их природа иллюзорна. То, что я называю препятствием, это не разновидность инертности, которую надо преодолевать на каждом шагу, двигаясь к добру. У меня есть опыт этой инертности. Препятствия – совсем другое. Если мы хотим перепрыгнуть через них, пока они не исчезли, мы рискуем столкнуться с чем-то вроде компенсации. По-моему, об этом говорится в отрывке Евангелия о человеке, из которого вышел один злой дух, а взамен пришло семеро.

Одна простая мысль, что если я буду крещена при неподходящих условиях, то потом могу, пусть на мгновение, испытать внутреннее движение сожаления. Эта мысль приводит меня в ужас. Даже если бы я была уверена, что крещение – непременное условие моего спасения, я бы не хотела так рисковать. Я бы выбрала воздержаться от крещения, пока не буду убеждена, что избавлена от опасности сожаления. Такую уверенность обретают только тогда, когда думают, что поступают по послушанию. Одно лишь послушание неподвластно времени.

Если бы мое вечное спасение лежало передо мной на столе, и мне достаточно было протянуть руку, чтобы обрести его, я не сделала бы этого до тех пор, пока не осознала, что получила соответствующее повеление. По крайней мере, мне хочется так думать. И если бы вместо моего, это было бы спасение всех человеческих существ, прошлых, нынешних и грядущих, я знаю, что следовало бы поступить так же. Здесь мне было бы трудно решиться. Но если бы я была единственным заинтересованным лицом, мне кажется, я бы не испытала никаких затруднений. Потому что я не желаю ничего, кроме послушания в его абсолюте, то есть вплоть до Креста.

Однако я не имею права так говорить. Говоря так, я лгу. Потому что, если бы я этого желала, я бы этого достигла. На деле же я постоянно, день за днем медлю с исполнением обязанностей, кажущихся мне очевидными. Обязанностей, которые сами по себе просты и легко выполнимы, а по своим последствиям могут быть важны для окружающих.

Но было бы слишком долго и неинтересно занимать Вас рассказом о моем убожестве. И без сомнения бесполезно. Кроме, разве что, единственной пользы – предотвратить Вашу возможную ошибку на мой счет.

Примите уверения в моей самой глубокой признательности. Мне кажется, это не просто формула вежливости.

 

Симона Вейль

 

 



[i] На русском языке подробнее об этом можно прочесть во вступительной статье Натальи Ликвинцевой к переведенному ею сборнику Симоны Вейль «Тяжесть и благодать» (Москва, «Русский путь». 2008).

 

[ii] Письмо к одному монаху (пер. П. Епифанова).

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100