Симона Вейль (Simone Weil)

Письма к Жану Постернаку

Симона Вейль

 

Письма к Жану Постернаку

 

 

Письмо 2

 

Париж, лето 1937 г.

 

 

Дорогой друг,

 

Вы, наверное, полагаете, что я забыла своё обещание относительно «Государства»[1]. Нет, я очень часто думала об этом, но после возвращения была нездорова и, как следствие, неспособна к работе. Не знаю, увижу ли ещё когда-нибудь оливы… Это лишение, которое я чувствую постоянно. Чувство, с которым я думаю об Италии, можно выразить разве что словом «Heimweh»[2]. Например, не могу без волнения прочесть само имя Джотто или вспомнить название любой из улиц Флоренции. А ещё постоянно нахожусь под впечатлением «Коронации»[3], и, кажется, даже в самый момент смерти буду мысленно представлять себе сцену смерти Сенеки. Я горю желанием вернуться туда при первой возможности. Хотя, с другой стороны, чувствую, что моя боль от взятия Бильбао[4] будет ещё острее в стране, где это взятие считают победой – по крайней мере, те, которые имеют свободу высказываться.

 

Я так желала бы, чтобы в Ля Мубра было много разнообразных и ярких людей, способных поддерживать вокруг Вас живую и тёплую атмосферу. В том, что Вы рассказываете о молодом математике из Германии, звучит симпатия. Думаю, что Вы, в конце концов, станете друзьями. И, конечно, он однажды подчинится влиянию того необычного феномена, который делает Вашу комнату центром общественной жизни в Ля Мубра, – влиянию, перед которым не могут устоять даже эти серые французы – образчики непробиваемой посредственности… Спросите-ка у него, слышал ли он о моём брате, или ещё о «Бурбаки» (коллективный псевдоним группы молодых математиков, воодушевлённых моим братом, который готовит революцию в математическом анализе). Я Вам желаю, чтобы он и Вас увлёк математикой. Помните, что Платон повелел вырезать над воротами своей Академии (где учился Евдокс[5]…): «Никто да не входит сюда, если он не геометр». Говоря мне о Декарте, Вы не упомянули о «Правилах для руководства ума»[6]. Неужели Вы прошли мимо них? На мой взгляд, это одно из лучших его произведений: первая его работа, написанная, когда он был ещё молод и никому не известен, не предназначенная для публикации, нечто вроде интеллектуальной «исповеди».

 

А я тоже, как только вернулась домой, тут же засела за Луи де Бройля[7]. Вынуждена признаться, что он оставил у меня смешанное впечатление. Как мне кажется, его гениальная интуиция проявилась, в сущности, в обнаружении того, что явление целых чисел в атомических феноменах, после сенсационного объяснения Планком стабильного движения электронов[8], содержит в себе нечто аналогичное интерференции волн. Эта интуиция особенно подтверждается удивительным опытом дифракции электронов в кристаллической среде или в оптической сетке. Всё это – физика, и самая прекрасная. А вот когда он рассматривает понятие волны как первичное, относящееся к структуре материи, – не абсурд ли это? Ведь волну можно помыслить только с помощью понятий удара или толчка, применительно к жидким телам. Вы помните сравнение с шарами из агата, которое использует Гюйгенс в начале своего замечательного исследования[9]? (В этом отношении так же потрясающе интересны работы Френеля[10].) С другой стороны, волновая и корпускулярная модели – несовместимы; что ж тут необычного? Это показывает, что следует выработать третью модель, в которой можно будет совместить аналогии, представленные двумя другими. Пока это не удалось, я не нахожу ничего шокирующего в том, что нам приходится опираться на две несовместимые модели в описании феномена – модели, которые могут только представить аналогии способом, «приемлемым для сердца», как сказал бы Паскаль[11].

 

Кроме того, квантовая механика приходит к формулам, где имеются члены, не удовлетворяющие правилу коммутативности умножения. В картине волновой механики этот странный математический феномен является соответствующим дуализму между «волновым» и «корпускулярным» аспектами материи. Во всяком случае, допускается, что эта коммутативность соответствует невозможности одновременно точно измерить две величины. (Согласно волновой интерпретации, положение и скорость.) Эта невозможность выражается через «отношения неопределённости»[12]. Я никак не могу понять, что из этого наносит удар по детерминизму. То, что мы, оказывается, неспособны определить измерениями эти две величины сразу, - означает ли, что эти величины могут быть сами в себе недетерминированы? – Сам этот вопрос не имеет смысла. Устанавливаем ли мы, что невозможно получить данные, необходимые для того, чтобы конкретно познать природу как детерминированную? – Но это всегда нам позволял признавать простой здравый смысл. Ничего не понимая в физике, можно понять, что мы ни в едином случае не обладаем данными о проблемах, к которым пытаемся свести природные феномены. Чтобы взяться за изучение любого предмета, мы абстрагируемся, с одной стороны, от всего, что происходит вовне, с другой стороны, от всего, что происходит на более мелком уровне, таким образом, придумывая что-то вроде двойного закрытого сосуда, причем сами себе не верим, ибо знаем, что само понятие о детерминизме подразумевает невозможность выделить что-то в природе. А именно, мы очень хорошо знаем, что сам факт наблюдения и измерения видоизменяет наблюдаемый и измеряемый объект. Мы соглашаемся считать эти видоизменения такими, которыми «возможно пренебречь» (слово, которое, теоретически, не имеет никакого значения), при том, что уже заранее знали, что по мере нисхождения на уровень величин, мы приближаемся к той границе, за которой уже нельзя «пренебрегать». Это уже очень хорошо – когда можно математически измерить несовершенство наших мер. Можно представить до уровня, ещё намного, намного меньшего, чем атомарный, иных корпускул, ни положения, ни скорости которых мы не узнаем, без сомнения, никогда; и внутри их, и т.д. Детерминизм в науке был всегда всего лишь направляющей гипотезой и останется ею всегда. Де Бройль ввёл вероятность в описание феноменов, но это ни в коей мере не значит, что нам следует в описании феноменов заменить необходимость – вероятностью. Напротив, мы можем помыслить вероятность, только когда перед нами встаёт проблема, относительно которой мы полагаем, что её решение строго детерминировано данными, но некоторые данные нам неизвестны. Я уже давно (ибо об этом говорят уже несколько лет) безуспешно пытаюсь выяснить, чем же могут быть революционны «отношения неопределённости», описанные де Бройлем, для нашей общей теории научного знания. Чтобы признать их такими, нужно совсем потерять понятие о том, чтό есть наука.

 

Но есть вещь, которая шокирует меня ещё больше, – это та самая «постоянная Планка», которая появляется во всех математических доказательствах, но никто не может перевести её в термины физики. Если кто-нибудь достигнет этого, то, значит, именно он, а не де Бройль, выполнит синтез между гипотезами волнообразного движения и излучения.

 

У меня, как и у Вас, есть достаточно причин думать, что наука входит в период кризиса, который ещё тяжелее, чем кризис пятого века, и, как тогда, ему сопутствует кризис морали, преклонение перед ценностями чисто политическими – то есть, перед силой. Новый феномен тоталитарного государства бесконечно усиливает опасность этого кризиса, грозя превратить его в агонию. Потому что, как мне кажется, из людей одни – мыслят и любят (сколько раз в Италии чтение надписей на плакатах живо приводило мне на память прекрасные слова, которые у Софокла произносит Антигона: «Я рождена разделить любовь, а не ненависть»[13]), а другие – преклоняют свою мысль и свои сердца перед силой, облечённой в идеологические одежды.

 

Если наша эпоха есть эпоха кризиса, сравнимого с кризисом пятого века, из этого с очевидностью следует, что необходимо предпринять усилие мысли, сравнимое с тем, которое сделал когда-то Евдокс[14].

 

Относительно тоталитарного государства: я сочла Э. одержимым идеей нации не потому, что он много говорил об Италии, о Дуче и т. д. (я сужу не по этим, или по другим внешним признакам), а потому, что видела печать этой одержимости на мыслях, которыми он со мною поделился, на его суждениях, на всей манере его поведения. А также потому, что не обнаружила в нём никаких других увлечений, которые бы его занимали. Если я до какой-то степени ошиблась, то очень за него рада. Всё, что мне хочется ему пожелать, – потому что его личность меня заинтересовала, – это чтобы, в силу дружбы между вами, Ваш энтузиазм по отношению к Платону передался и ему.

 

Вы ему показывали «Нуво кайе»[15]? Я, кажется, говорила Вам о Детёфе. Администратор больших электротехнических компаний. Человек широкого, свободного ума и редкой доброты. Я его очень люблю. Это он позволил мне стать рабочей, устроив меня на один из своих заводов, откуда я перешла потом на другой. Мы там были просто несчастными. Его доброта не распространялась на его рабочих.

 

Как Вы правильно отметили, «Электра» Жироду[16] – не моя. Мне нравятся те же вещи, что и Вам. Центральная идея (повреждение совести) сильная и верная, но не разработана драматически, особенно во втором акте.

 

Ах, иметь бы мне энное количество жизней, чтобы посвятить одну из них театру! …А ещё во мне живёт замысел скульптуры – от того, что я насмотрелась на них в Италии. Это статуя Справедливости. Стоит обнажённая женщина, колени её подгибаются от усталости (в иные моменты я вижу её на коленях, с цепями на ногах, но это не так выразительно в скульптуре), руки скованы за спиной, лицо, несмотря ни на что, совершенно светлое; она смотрит на весы (они изображены перед ней на горельефе); а весы держат одинаковые грузы на плечах разной длины – и склоняются на одну сторону…

 

Раз уж Вы готовы подружиться с моим другом Монтенем (еще один космополит!), тогда извольте полюбить и того, кто вдохновил его лучшие строки, и к которому я привязана ещё с большей нежностью, чем к нему, – Ла Боэси[17], этого молодого стоика, как будто сошедшего со страниц Плутарха.

____________________________

 

«Илиада» в новом издании Бюде[18] – далека, ах, далека от уровня «Одиссеи», хотя и сильно превосходит прежние переводы. Если Вы её будете покупать, купúте, на всякий случай, и текст, и перевод. Кто знает?..[19] Он совершенно не ритмизован и, хотя довольно точен, но не всегда в достаточной мере передаёт изумительную мощь гомеровского языка и его простоту. Вы, вероятно, говорили мне именно об этом переводе? Откуда там возьмётся другой?

 

Вопреки Вашим предположениям, это лето во Франции – спокойное, как никогда. Политика совершенно никого не интересует – просто потому что все устали: ею слишком много занимались в течение года. Я не вижу в этом ничего плохого; но – только бы боги не воспользовались случаем начать представление большой международной драмы!.. Ну, а Вы… Вы – во всяком случае, сейчас – не годитесь в пушечное мясо. Тем лучше.

 

ΧΑΙΡΕ[20]

 

Симона Вейль.

 

[К письму приложены переводы больших фрагментов из «Государства» Платона, выполненные Симоной Вейль. – П. Е.]

 

 

 



[1] См. в письме 1.

 

[2] Heimweh – тоска по родине, по дому, семейной обстановке (нем.). Понятие, имеющее более широкое значение, чем ностальгия. Применяется в качестве термина в немецкой возрастной психологии.

 

[3] Опера Монтеверди «Коронация Поппеи». См. письмо 1.

 

[4] Бильбао, главный опорный пункт республиканцев на севере Испании, 19 июня 1937 г. был взят франкистами, при решающем участии итальянских добровольческих частей и мощной поддержке итальянской и немецкой авиации. Режим Муссолини с полным основанием считал эту операцию своей победой.

 

[5] Евдокс Книдский (ок. 408 – ок. 355 до н. э.) — великий древнегреческий математик и астроном. Смысл его особого упоминания здесь будет пояснен Симоной ниже.

 

[6] Декарт написал это сочинение в возрасте 32-х лет, после переезда в Голландию, но не публиковал его, уже наученный опытом преследований за вольнодумство, которым во Франции его подвергали иезуиты.

 

[7] Луи де Бройль (1892-1987) – основатель волновой механики, лауреат Нобелевской премии 1929 года.

 

[8] Макс Планк (1858-1947) – немецкий физик, создатель квантовой теории, лауреат Нобелевской премии по физике 1918 года.

 

[9] Христиан Гюйгенс (1629-1695) – нидерландский физик, автор волновой теории света.

 

[10] Огюстен Френель (1788-1827) – французский физик, создатель кристаллической оптики, развивший на новой основе волновую теорию света, ранее сформулированную Гюйгенсом.

 

[11] Одно из многих характерных высказываний Б. Паскаля на этот счет: «…Положения, связанные сразу и с общепризнанными истинами, и с желанием сердца, производят на людей такое убедительное действие, что в природе нет ничего другого, что воздействовало бы на нас сильнее» (трактат «О геометрическом уме», секция 2).

 

[12] Принцип неопределённости Гейзенберга — принцип квантовой механики, дающий нижний (ненулевой) предел для произведения дисперсий величин, характеризующих состояние системы. Открыт немецким физиком Вернером Гейзенбергом (1901-1976) в 1927 г.

 

[13] Софокл. Антигона. Эписодий 2.

 

[14] Как математик, Евдокс является основателем общей теории отношений, лежащей в основе теоретической геометрии, которая дошла в изложении его ученика Евклида и обычно называется «евклидовой»; внес также большой вклад в античную астрономию. Не только для своего времени, но и вообще для мирового научного развития вклад Евдокса и его учеников является поистине революционным. Подобный же революционный – интеллектуальный и духовный – прорыв в современной науке, мог бы, по мнению Симоны, спасти науку от кризиса и вырождения, а вместе с ней, и цивилизацию.

 

[15] «Nouveaux cahiers» («Новые тетради») – обозрение экономики и политики, выходившее в 1937-40 гг. Его идейной основой был поиск союза между предпринимателями – сторонниками социального патронажа – и рабочим синдикалистским движением. Симона Вейль активно сотрудничала в этом издании. Основатель издания – Огюст Детёф (1883-1947), известный организатор промышленности и социальный мыслитель – в те годы являлся президентом крупнейшей индустриальной группы «Альстом».

 

[16] Речь идет о драме «Электра» французского писателя и драматурга Жана Жироду (1882-1944). Поставлена впервые в 1937 году. Вскоре после письма Ж. Постернаку Симона Вейль написала отзыв на эту пьесу и самому автору.

 

[17] Этьен де ла Боэси (1530-1563) – французский писатель и философ, близкий друг М. Монтеня, был женат на вдове его брата. В 18-летнем возрасте, будучи студентом Орлеанского университета, написал свое наиболее известное сочинение «Рассуждение о добровольном рабстве». Оставил после себя также любовные сонеты. Был депутатом Бордоского парламента. Умер от чумы.

 

[18] Имеется в виду перевод «Илиады», выполненный Полем Мазоном и др. (изд. 1937-38). Симона сравнивает его с «Одиссеей» в переводе Виктора Берара (изд. 1924). В. Берар (1864-1931), получивший прекрасное историко-филологическое образование, был, однако, не филологом-профессионалом, а дипломатом и политиком. Это не помешало ему внести значительный вклад во французское антиковедение.

 

[19] Симона не расстается с надеждой, что ее друг, при всей интенсивности своих научных занятий, когда-нибудь все-таки отважится на изучение древнегреческого, чтобы читать в подлиннике Платона и Гомера.

 

[20] Хαίρε («Радуйся!») – обычное в древней Греции приветствие.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100