Симона Вейль (Simone Weil)

Письма Антонио Атаресу (1941-1942)

Выполняя условия капитуляции перед Германским рейхом, правительство Виши в 1940 году задержало на своей территории большое количество граждан тех стран, которые находились в состоянии войны с Германией, и всех иностранцев, которые принадлежали к разряду «опасных», с точки зрения нацизма. К таким относились, в частности, испанские республиканцы, покинувшие родину после поражения в гражданской войне; в конце 30-х гг. многие из них нашли убежище именно во Франции. Теперь их, как и прочих интернированных, принудительно помещали в концентрационные лагеря с весьма стесненными условиями жизни.

 

Во время пребывания в Марселе Симона Вейль интересовалась судьбой интернированных, посылая в лагеря посылки и переводы, делясь с заключенными всем, что имела сама, независимо от личных или политических симпатий. Сохранилась ее переписка с одним из таких людей – молодым испанцем по имени Антонио Атарес, заключенным в лагере Вернé, близ испанской границы[1]. Этот совершенно одинокий[2], неимущий и малообразованный парень, имел поэтический склад души и сочинял стихи, что отчасти облегчало ему тяжесть несвободы. Письма Симоны к Антонио, нося на себе, возможно, некоторый отпечаток романтически-идеального отношения к людям, являют чистое благородство ее души. Навряд ли арагонский крестьянин в самом деле видел большую пользу для себя в изучении философии, в чем она вызывалась ему помогать: вероятнее, что для него это был предлог общаться с доброй и милосердной девушкой. Впрочем, это общение осталось заочным – молодые люди так никогда и не увидели друг друга.

 

В мае 1941 года Антонио Атареса этапировали в Алжир, в концлагерь Джельфа. Переписка между ним и Симоной продолжалась до ее отъезда в Америку. Мы не знаем доподлинно, по какой причине она прервалась. Вероятно, в разгар «подводной войны» в Атлантике письма из Соединенных Штатов до Алжира просто не доходили.

 

Сохранился таинственный документ, из которого следует, что по запросу из управления концентрационных лагерей (CSS) Антонио Атарес Оливан, в составе группы из 10 заключенных-испанцев, 26 мая 1943 года был вывезен из Джельфы в порт Оран[3]. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. То ли, в самом деле, хлопоты Симоны в дипломатических миссиях имели успех, и Антонио удалось выйти на свободу и эмигрировать; то ли, напротив, он был передан испанским карательным органам. В последнем случае, ему грозил самый печальный исход: участников вооруженной борьбы 30-х годов в Испании продолжали расстреливать.

 

Если же Антонио какими-то судьбами перебрался на американский континент (как мечтала Симона годом раньше[4]), наверное, только Бог знает, что пережил он, узнав о смерти той, с чьим именем все эти годы были связаны его самые светлые мечты и надежды…   

 

Помещаем здесь перевод нескольких писем Симоны Вейль к Антонио Атаресу.

 

Петр Епифанов  

__________________________________    

 

 

Из Марселя – в лагерь Джельфа  

 

21 июля 1941 года

 

 

 

Дорогой друг,

 

Твое письмо благополучно дошло до меня. Я искала словарь и французскую грамматику на испанском; в библиотеках их нет, но надеюсь, мне все-таки удастся их раздобыть. Книг по философии, или чего-то из хорошей литературы на испанском я, к сожалению, не нашла. Напиши, хорошо ли ты читаешь по-французски, чтобы я могла послать тебе это на французском.

 

Я послала тебе перевод; буду еще посылать время от времени, смотря по твоим нуждам и по моей возможности. Думаю, что у тебя не должно быть ни сомнений, ни беспокойства на сей счет. Когда у меня бывает сколько-нибудь денег, я ни в коем случае не считаю эти деньги своей собственностью. Они находятся в моих руках, только и всего. Посылая их, я не ощущаю, будто их отдаю. Они просто переходят из моих рук в руки кого-то другого, кому они нужнее, и, кажется, я тут совершенно ни при чем. Еще лучше, если бы деньги были как вода, и текли сами собой туда, где их не хватает. Итак, когда придет перевод, не думай о том, что ты получил их от меня, но – что немного денег просто попали в твои руки. В наших отношениях это ничего не меняет. То, что мы – ты и я – действительно можем дать друг другу, или получить друг от друга, – это наши мысли и чувства, в форме писем. Этот обмен происходит между нами, потому что о многих вещах мы думаем и чувствуем одинаково. А касательно остального, всегда говори мне, в чем нуждаешься, и я сделаю все, что будет в моих силах. Вне теперешних обстоятельств, давай, никогда не будем вспоминать об этой помощи, ибо она никак не входит в сферу наших личных отношений. Надеюсь, ты меня понимаешь и думаешь об этом так же, как я.

 

Мне очень нравится стихотворение, которое ты прислал, и близки выраженные в нем чувства.

 

Благодарю тебя за рассказ о твоей повседневной жизни. Ты все еще тоскуешь по пению птиц в Пиренеях? А я, право, не знаю, не прекраснее ли тишина, чем любые песни. На просторе, когда садится или встает солнце, самая полная гармония проявляется только в тишине. Даже когда люди говорят и производят вокруг себя много шума, можно слушать тишину, которая царит надо всем и простирается столь же далеко, как само небо. Я счастлива, что ты можешь пить чистую воду; когда есть чистая вода – это замечательно[5]. А ночи в Африке, вероятно, очень светлы и полны звезд. Ты любишь смотреть на них? Ты их знаешь? Как говорил Платон, зрение – это дар особенно драгоценный, потому что с его помощью мы можем познавать звезды, планеты, луну, солнце[6]. А я, к моему стыду, почти не знаю созвездий и их названий. Несколько месяцев назад я достала карту звездного неба, чтобы положить конец своему невежеству по этой части. Но так ее и не изучила, ибо, наконец, пришла к мысли, что рассматривать небо можно и без книг, и что, наблюдая за ним часто и подолгу, можно без посторонней помощи научиться различать скопления звезд и движение неба, подобно тем пастухам, которые изобрели астрономию тысячи лет назад. Для меня нет большей радости, чем ясной ночью смотреть в небо, собирая внимание настолько, что все другие мысли исчезают, и кажется, что звезды сами входят в душу.

 

Итак, у тебя, во всяком случае, есть солнце и звезды. Я очень хотела бы, чтобы у тебя было еще много нужных вещей, которых ты не имеешь; но – что поделать? Я немного знакома – совсем немного, к сожалению – с человеком, который занимает важный пост в Алжире. Сообщи мне, если ты считаешь, что это может оказаться для тебя полезным.

 

Я уже точно знаю, что скоро уеду из Марселя работать в деревню. Если так и будет, то, возможно, из-за усталости не смогу писать тебе помногу. Но тем больше буду о тебе думать.

 

С дружеским приветом к тебе,

 

Симона Вейль.

   

Из Марселя – в лагерь Джельфа

 

<Весна 1942 г.>

  

Дорогой друг,

 

Вот и весна. Надеюсь, что там, где ты сейчас, климат в эту пору еще не тяжек. Сейчас самая пора полевых работ; может быть, как-нибудь решится и твое дело.

 

Если нет способа вернуть тебя во Францию, стоит ли предпринимать какие-то действия, чтобы попытаться вывезти тебя из Европы[7]? Напиши мне об этом.

 

Когда ты говоришь мне об источнике душевных сил, который у тебя есть, я хорошо понимаю, что ты побеждаешь скорбь только радостью. И это лучше всего. Обретая эту радость, ты встаешь рядом с истинными мудрецами, которые жили до христианской эры, и истинными святыми, которые жили после. Они умели возносить свои души на высоту, недоступную для большинства людей, – туда, где скорбь есть радость, и где радость есть скорбь. На эту высоту взошли также истинные поэты. Подлинная поэзия происходит оттуда. Ты – брат им всем. И все же мне хочется, чтобы ты познал хоть немного чистой радости, той радости, которая была бы именно от радости. Думаю, тебе достаточно для этого увидеть себя на свободе, посреди красивой местности. Такая малость! И неужели кому-то нужно, чтобы ее так трудно было получить?

 

Николай[8], с женой и ребенком, в настоящее время находится в одной деревне в департаменте Вар. Думаю, они счастливы быть снова вместе. Им пришлось долго страдать.

 

В наше время много страдания, но очень мало людей, которые поистине достойно его переносят. Перенести его достойно и, через страдание, обрести радость, без сомнения, столь же ценно, как создать прекрасную поэму или философское сочинение, сделать научное открытие, или совершить еще что-то подобное.

 

Твоя сестра и друг

 

Симона Вейль.

 

PS. Вот перевод нескольких строк из Эсхила. Эти слова произнесены Прометеем, богом, который, как верили древние греки, спас людей от гибели, и украл огонь, чтобы дать им, научил их языку, счислению, астрономии, ремеслам и искусствам. Он был жестоко наказан – прикован к скале. Трагедия Эсхила начинается с того, что его приковывают: он долго молчит, а потом, когда его мучители удаляются, начинает говорить:

 

О ты, Эфир божественный, и вы,

О ветры быстрокрылые, и реки.

И смех морских неисчислимых волн,

Земля-всематерь, круг всезрящий солнца, -

Вас всех в свидетели зову: смотрите,

Что ныне, бог, терплю я от богов!

Поглядите, в каких

Суждено мне терзаниях жизнь проводить

Мириады годов!

Позорные узы обрел для меня

Новоявленный царь блаженных богов[9].    

   

Из Орана (Алжир) – в лагерь Джельфа

18 мая 1942 г.

  

Дорогой друг,

 

Боюсь, то, что я сегодня вынуждена написать, причинит тебе сильную боль. Сердце разрывается от одной мысли об этом. Я рассказывала тебе в последнем письме о действиях, предпринятых моими родителями, чтобы уехать в Америку, и говорила, что не могу отказаться ехать вместе с ними. Но я не думала, что у них что-то выйдет. Им это удалось; и очень скоро, по чистой случайности, нашлось место на пароходе.

 

Я только что проделала то самое путешествие, которое ты нашел столь прекрасным[10]. В то время как море, окружая со всех сторон, наполняло собой мою душу, я думала о тебе.

 

Меня очень огорчает, что письма из Америки идут намного дольше, чем из Марселя. Это затруднит нашу переписку. Отправлять письма авиапочтой слишком дорого, и я не смогу делать это часто. А остальные будут идти долго.

 

Все равно мы будем продолжать писать друг другу. И, как бы там ни было, мысленно останемся вместе. Я буду думать о тебе каждый день. А ты каждый день говори: «Сегодня моя подруга подумала обо мне, желая, чтобы радость моя исполнилась[11]».

 

Написал ли ты мексиканскому консулу? Если еще нет, сделай это скорее. Я попросила сказать о тебе одному человеку, который занимает в консулате важную должность.

 

Если это будет иметь успех, мы, возможно, найдем друг друга на американском континенте.

 

Я поверяю звездам, луне, солнцу, небесной синеве, ветру, птицам, свету, бесконечности пространства, поверяю им всем, кто всегда остаются с тобой, я поверяю им мои мысли – для тебя, для того, чтобы каждый день приносил тебе ту радость, что я тебе желаю, – радость, которой ты достоин. 

 

Прости меня, что я не могу ничего больше сделать для тебя, что уезжаю сейчас так далеко.

 

Если сможешь, напиши мне сразу же по этому адресу:

мадемуазель Симоне Вейль, проживающей у госпожи Бершер, 148, улица Блеза Паскаля, Касабланка.

 

Уверяю тебя в моей преданной дружбе.

 

Симона Вейль.       



 

[1] После прихода немцев порядки в Вернé были ужесточены по образцу других немецких концлагерей для военнопленных. В числе заключенных там были многие русские эмигранты, подозревавшиеся в симпатиях к Движению сопротивления и Советскому Союзу: среди них – известные впоследствии церковные деятели оо. Василий Зеньковский и Сергий Шевич.

 

[2] Отец, братья и некоторые другие близкие Антонио были убиты в ходе боев под Уэской в 1936 г. Их имена можно найти на сайте www.republicahuesca.org.

[3] Копию этого документа мне посчастливилось найти на интернет-сайте города Джельфы: www.Djelfa.org.

 

[4] См. последнее ее письмо.

[5] В данном случае Антонио скрыл правду от своей подруги. Использование воды из загрязненного источника летом 1941 года вызвало в лагере эпидемию тифа, от которой 15 заключенных умерли. Сведения об этом см. на сайте: www.Djelfa.org.

 

[6] В диалоге «Тимей»: «По моему разумению, зрение – это источник величайшей для нас пользы; вот и в нынешнем нашем рассуждении мы не смогли бы сказать ни единого слова о природе Вселенной, если бы никогда не видели ни звезд, ни Солнца, ни неба.

Поскольку же день и ночь, круговороты месяцев и годов, равноденствия и солнцестояния – зримы, глаза открыли нам число, дали понятие о времени и побудили исследовать природу Вселенной, а из этого возникло то, что называется философией, и лучше чего не было и не будет подарка смертному роду от богов. Я утверждаю, что именно в этом высшая польза очей» (Перевод С. Аверинцева).

[7] Симона надеялась помочь Антонио эмигрировать в Мексику, о чем речь пойдет в следующем письме.

 

[8] Николай Иванович Лазарéвич (1895-1975) – анархист русского происхождения, старший товарищ Симоны Вейль по политической борьбе 30-х гг. В 1940 году, во время заключения в лагере Верне, подружился здесь с Антонио Атаресом и, освободившись, рассказал о нем Симоне. Это и было началом заочного знакомства между молодыми людьми. Жена Лазаревича и его десятилетний сын в это время содержались в лагере для интернированных в другой части Франции. Семья смогла воссоединиться после больших треволнений только через два года, укрывшись в альпийской деревушке, где Лазаревич до конца войны трудился в качестве сельскохозяйственного рабочего. Впоследствии вернувшись в Париж, он до старости активно участвовал в политической жизни Франции, вел научную работу по русской истории и филологии. Был связан тесной дружбой с Альбером Камю.    

[9] Эсхил. Прометей прикованный. Ст. 88-97. Приводим этот фрагмент в переводе В. Нилендера, который по художественным достоинствам уступает выразительному переводу А. Пиотровского, но в данном месте имеет больше буквального сходства с текстом Симоны.     

[10] Речь идет о плавании через Средиземное море, по которому Антонио прибыл в Алжир, вместе с другими заключенными, годом раньше, чем Симона Вейль. О впечатлениях морского пути он рассказывал ей в одном из своих писем.     

[11] Аллюзия на Евангелие от Иоанна (Ин 3, 29; 16, 24; 17, 13). Испанские революционеры, как и русские, с детства воспитанные в традиционной религиозности, при этом, как правило, имели воинственно-антиклерикальные и богоборческие взгляды. Симона нигде открыто не призывает своего друга вернуться ко Христу. Но многие ее строки, вероятно, вызывали у Антонио светлые воспоминания детской веры, воскрешая в памяти слова Евангелия, молитвы св. Франциска, стихи св. Хуана де ла Крус. А страдающий Прометей из Эсхиловой трагедии не мог не напомнить ему измученное лицо Христа со старинных испанских распятий…     

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100