Симона Вейль (Simone Weil)

текст беседы о Симоне Вейль - часть 4


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4<-- --> Часть 5 <--


Елена Фанайлова: Мы продолжим дискуссию с Яковом Кротовым позже. Наталья Ликвинцева, Симона Вейль – почему она может быть человеком XXI века, по мнению Аверинцева?

 

 

Наталья Ликвинцева: Мне кажется фраза Сергея Сергеевича настолько притягательной, какой-то загадочной именно потому, что она бьет в самую точку, по крайней мере – для меня, в самую точку значения Симоны Вейль для нас, для современного мира, для современной мысли. Дело в том, что вот уже шла речь о ХХ веке - как о веке насилия, веке секуляризма. XXI век – это то время, в которое мы живем, в которое мы вступаем. И как бы пришло время пожинать плоды ХХ века. Это тот самый результат, сухой остаток, в котором мы и остаемся. И с чем мы здесь остаемся? Симона Вейль, как никто, чувствовала жажду христианства, разлитую, может быть, в воздухе. Я просто процитирую небольшую цитату из ее духовной автобиографии, из ее письма к отцу Перрену. «Я думаю, как и вы, что главный долг последних двух-трех лет, долг неукоснительный, уклонение от которого было бы почти предательством, состоит в том, чтобы показать возможность подлинного воплощения христианства. Никогда за всю историю человечества еще не было эпохи, когда души были бы в такой опасности, как сейчас. Причем по всему Земному шару. Снова надо вознести медного змея, чтобы каждый взглянувший на него спасся». Она чувствовала эту потребность, эту жажду как никто. И значение, мне кажется, ее именно в том, что она не просто эту жажду почувствовала, приняла на себя, а в том, что она нашла своей жизнью и мыслью, вот самим этим соединением, те слова, которыми можно эту весть передать. Потому что благая весть, собственно, евангельская весть – это нечто неслыханно новое, это что-то, взрывающее нашу повседневность. И вот этой, собственно, благой, неожиданной вести больше всего и жаждет XXI век. И значение Симоны Вейль в том, что она нашла те нужные слова, вот просто так говорила ее душа, она этим жила. И она смогла это передать.

 

 

Насколько я знаю, книжка, которая вышла, «Тяжесть и благодать» - это ее дневниковые записи, она никогда не готовила это к публикации. Это были просто записи для себя[1]. Человек жил этим и писал. И уже после ее смерти из этого составили книгу. И вот для меня лично было это в свое время потрясением, и я знаю многих своих друзей, знакомых людей, которые обращаются к ее мысли: почему она потрясает и переворачивает. Хотя есть многие люди, которые давно живут в христианской традиции, давно ходят в церковь. И вот они открывают эту книгу – и что-то неслыханно новое обрушивается на них. Она приходит к христианству, ко Христу как бы из гущи современности, из вот этих своих забастовок, демонстраций и так далее. И не только как бы из гущи политической современности, но и из гущи современной мысли. Потому что тот язык, которым она говорит, - это язык современного человека. Это слова «тяжесть», «сила тяжести», «безобъектное желание». Вот это тот язык, который совершенно понятен любому, хоть немножко интеллектуально образованному, скажем, человеку. Именно поэтому ее слова очень действенны.

 

 

Елена Фанайлова: Я предлагаю вернуться к дискуссии, которая была готова разгореться чуть ранее. Анне Ильиничне я отдаю микрофон для того, чтобы она возразила Якову Гавриловичу Кротову, который сказал, что Симона Вейль – это такой символ...

 

 

 Яков Кротов: Я сказал, что Симона Вейль, на мой взгляд, замечательный мыслитель, но из нее потихонечку делают идола в совершенно определенных антиклерикальных целях. И второе, что я бы хотел к этому неприятному добавить, что у Симоны Вейль есть два свойства удобных для идолопоклонников. Во-первых, она мертва. Если бы она прожила еще лет 60, то она бы наговорила столько, что Аверинцев, скорее всего, вряд ли бы к ней приближался. А во-вторых, она – женщина. И это все равно, как если собака заговорит человеческим языком. В этом восторге мне чудится перебор. Потому что, извините, она не сильнее мыслитель, чем, скажем, Бердяев, на мой, пардон, профанный взгляд. И они очень близки.

 

 

 Елена Фанайлова: А мне кажется, что одного уровня.

 

 

Яков Кротов: Абсолютно одного уровня.

 

 

Елена Фанайлова: Но я бы сравнила ее с Шестовым, скорее, чем с Бердяевым.

 

 

 Яков Кротов: Бердяев, Шестов, Марсель – это все довольно...

 

 

Елена Фанайлова: Яков Гаврилович, если вы так ставите вопрос, я тогда скажу, что она еврейка католических убеждений.

 

 

Яков Кротов: Никакая она не еврейка. По всем ее текстам, это традиционная, незаурядная, конечно, но традиционная католическая деятельница. Совершенно как Тереза Авильская. Равно как и манера писать для себя характерна именно для католического набоженства. И насчет совпадения жизни и мысли я не соглашусь категорически. Потому что здесь мне чудится абсолютная рассинхронность, связанная с юными годами. И ничего здесь не совпадает. Наоборот, такая попытка осуществить свою жизнь противоречит ее же мыслям. Мне так кажется.

 

 

Анна Шмаина-Великанова: Я позволю себе сказать, что я не согласна с вами по всем пунктам. Во-первых, я не вижу идолопоклонства в высказываниях о ней Сергея Сергеевича Аверинцева, который говорил о XXI веке, а не о себе.

 

 

Во-вторых, его крайне трудно заподозрить в антиклерикализме. Поэтому некоторую контрадикцию я наблюдаю уже в вашем высказывании. Он был мыслителем все-таки свободным, но церковным. Во всяком случае, я не говорю – переводчиком или исследователем Плутарха, но мыслителем.

 

 

В-третьих, Симона Вейль не является идолом антиклерикальной интеллигенции Франции по причинам своих высказываний антисемитских, по причине измены левому делу, которое она заявила в какой-то момент, и по причине ее церковности. Вторая контрадикция в ваших высказываниях состоит в том, что вы одновременно называете ее типичным представителем католического набоженства и одновременно тем, кто считает, что Бог может быть в душе. Она этого не считала. Многократно она писала о таинствах, о значении церкви. Она была против церкви... и то не против, а она вызывала у нее страх как социальный институт, что характерно для церковного человека. Не церковный человек этой проблемы не знает и не понимает. Не церковный человек склонен отождествлять церковь воинствующую и церковного двойника, и так далее. Церковный человек вынужден все время напоминать о себе. Вот она как раз говорила с этой позиции. С этой точки зрения она совершенно не подходит антиклерикальной интеллигенции как во Франции, так и в других местах. Потому что она просто не понимает этой болезненной проблемы.

 

 

Что касается клерикальной интеллигенции, то для нее она тоже не подходила. Во-первых, потому что она была еврейкой. То есть с точки зрения Нюрнбергского законодательства, она была чистой еврейкой. И если бы она осуществила свою мечту о том, чтобы присоединиться к свободной Франции на территории воюющих, то, несомненно, от нее бы не осталось ничего, даже этих дневников. Ее странная позиция по еврейскому вопросу, ее стремление, с одной стороны, ограничивать свое питание лагерным пайком, а с другой стороны, как бы игнорировать истребление европейского еврейства вызывает к ней одинаково отрицательное отношение как в еврейских, так и в антиеврейских католических кругах.

 

 

Яков Кротов: Так среди кого она популярна?

 

 

Анна Шмаина-Великанова: Она популярна среди читающих людей, и их, слава Богу, много. Среди мыслящих людей, и их больше, как говорил Честертон, больше всего людей. Их больше всего, да они еще и лучше всех. Она популярна среди людей, для которых понятия «христианство», «мысль», «совесть», «свобода» не так далеки друг от друга, как кажется всем тем, кто приписывает себя к какой-нибудь категории. Она не подходит ни под какую категорию. Поэтому она не может ни для кого быть идолом. Но она, несомненно, я думаю, у всех людей вызывает уважение. Например, выдающийся и, может быть, даже главный еврейский философ нашего времени ЭммануэльЛевинас, который справедливо совершенно возражает ей по поводу иудаизма, заключает этот раздраженный пассаж словами: «Трудно спорить со святой». Кардинал, который, со своей стороны, дает ей хороший урок того, что такое религиоведение, что не надо путать Святого Духа с Вестой, заканчивает это словами: «Но то, что она говорит, гораздо серьезнее, чем все мои возражения».

 

 

А с чем это связано? Я скажу одну фразу. Мысль ее богата, не характерна, не похожа на маленькую Терезу ни стилистически, ни манерой записи...

 

 

 Яков Кротов: Я говорил о Терезе Авильской.

 

 

Анна Шмаина-Великанова: Тогда что же вы видите в этом типичного? Тереза Авильская – доктор церкви, учитель.

 

 

Скажем, даже ее французский язык удивительно не характерен ни для католического «дамского» стиля, ни для французского красноречия, скажем, ее учителя Реймона Арона, можно ощутить серьезную разницу. Она писала, скорее, как ее старший брат, известнейший математик. Это математическая точность, это изобретение собственных, необыкновенно концентрированных терминов, например, «творение наоборот». И в этой чрезвычайно концентрированной мысли, в которой много фантазий, много вздора, так сказать, с нашей точки зрения, находится в центре глубочайшая, на мой взгляд, личная мистика, которая, как это крайне редко бывает с мистикой, может быть вполне объективирована, может быть принята другими людьми в виде некоторого утверждения. И это утверждение я позволю себе даже сформулировать. Оно таково: мир управляется при помощи силы тяготения, все явления в этом мире объясняются через силу тяготения, за исключением одного явления – искупительной, крестной любви. Говорит она, повторяя слова общеизвестные: «Взявший меч от меча и погибнет». И добавляет она: «А не взявший меч или выбросивший его погибнет на кресте».

 

 

То есть искупительная любовь освобождает энергию свободной благодати. Зло, встретившись с не сопротивляющимся или, во всяком случае, невинным страданием, перестает быть злом не потому, что палач раскаивается. Это возможно, но это только частный случай. А потому что оно превращается в страдание. Тем самым безраздельное господство зла в мире останавливается крестом, останавливается невинной жертвой. Тем самым, я думаю, установив этот закон мистической физики, Симона Вейль сделала открытие, которое, на мой взгляд, ставит ее в один ряд с такими христианскими мистиками, как Франциск Ассизский или Хуан де ла Крус. Потому что и в своей жизни она этому строго следовала. Поэтому это последнее, что я бы сказала. Есть контрадикция в том, что вы говорите, потому что вы сами как бы признаете, что это была редкая жизнь, которая должна нравиться вот таким отщепенцам, антиклерикалам. Еврейка, женщина и философ без места.


Елена Фанайлова: И не крещеная, к тому же.


Анна Шмаина-Великанова: Мне кажется, что ее жизнь полностью совпала по всем этим вышеуказанным пунктам с ее учением об искупительном страдании, как единственно реальном противостоянии злу, превращении, как она сама говорит, трансмутации зла и насилия в страдание. Потому что так она жила, так она умерла от истощения. И я думаю, что это обстоятельство, возвращаясь к началу нашего разговора, и делает ее одним... естественно, не единственным идолом, а одним из многочисленных, но не очень многочисленных символов не устаревающего, наступающего времени, некоторой надежды. Потому что этот путь, который она показала своей мыслью и жизнью, открыт для каждого человека.

 

 

Яков Кротов: Вот я как раз и хочу сказать, что ее смерть от самоистощения – это классическое поведение католической монахини. Именно дособорное, именно акцент на самопожертвование. Это классика 30-ых годов. И таких было много. Святая Мария Габриэлла в 38-ом году умерла от туберкулеза, но, в сущности, то же самое истощение. И в этом смысле акцент на жертвенности – это очень архаичная и механичная вера. И в этом смысле Бердяев с идеей все-таки творчества, как пути к любви и спасению, мне кажется, более XXI века, чем Симона Вейль. Но у нее есть прорывы, а есть какие-то пошлости, типа Жозеф де Местр, как с тем же ручным трудом, деревнями, презрением к Интернету и так далее. Это пошло.

 

Елена Фанайлова: Яков Гаврилович, но ни один, простите, мистик и визионер не может обойтись без некоторой пошлости. Это первое мое возражение.

 

А второе возражение состоит в том, что все-таки она жила в эпоху фашизма, Холокоста, в эпоху, когда Януш Корчак и Мать Мария делали то же самое буквально, ну, при других обстоятельствах, но тем не менее.

 

 

Яков Кротов: Прямо противоположное.

 

 

Елена Фанайлова: То есть жертвовали собою за других, вы хотите сказать?

 

 

Яков Кротов: Они не жертвовали собою за других, они работали ради других и с другими. Мать Мария, то, что она собой пожертвовала, - это легенда, которая, строго говоря, носит апокрифический характер. Это обычная лагерная легенда. И если она святая, то не потому, что заняла место еврейки в газовой камере, а потому что спасала евреев реально, и спасла очень многих. Умереть легче, чем несколько лет подряд работать со старыми эмигрантами. Мать Мария это смогла. Симона Вейль через лет 20, если бы осталась в живых, стала бы на нее похожа. Она похожа на Мать Марию эпохи 18-го года, когда та была эсеркой и мэром Анапы. Она, собственно, не реализовалась в каком-то очень большом смысле как мыслитель и как человек.

 


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4<-- --> Часть 5 <--




[1] Более того, это записи разного времени, сделанные в совершенно разном контексте, и посмертно сгруппированные искусственно по тематическим рубрикам. Надо подчеркнуть, что тетради Симоны – это настоящая мастерская мысли, с пробами, неудачами, отходами производства – со всем, что встречается в мастерской любого ремесленника. Лишь немногие суждения в тетрадях носят законченный характер. То как тщательно Симона отбирала из этой массы сырья материал для печатных работ, можно понять, сравнив содержание тетрадей конца 1941 – начала 1942 гг. с ее законченными статьями этого периода, вошедшими в сборник «Ожидание Бога». Но эти важнейшие моменты никак не оговорены первым издателем сборника – о. Перреном. Излишне говорить, как это влияет на общее восприятие личности и убеждений Симоны Вейль.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100