Симона Вейль (Simone Weil)

текст беседы о Симоне Вейль - часть 3


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4<-- --> Часть 5 <--


 Елена Фанайлова: Я бы хотела вернуться к вопросу, почему, собственно, Сергей Аверинцев определяет XXI век - как век Симоны Вейль?

 

 

Олег Аронсон: Мне трудно сказать, почему Сергей Сергеевич Аверинцев так полагал. Но поскольку вы меня спросили, я предположу. Дело в том, что ХХ век – это век секуляризации, ухода христианства. И вопрос в том, в каком виде возможно продолжение христианства при таком уходе Бога, который состоялся в ХХ веке. И мне кажется, что Симона Вейль своими текстами и своей жизнью в каком-то смысле показала, как возможно продолжение христианства в эпоху безбожия.

 

 

Борис Дубин: Я бы ухватился за последние слова Олега. Во-первых, конечно, Симона Вейль – это редчайший, видимо, случай соединения мысли и жизни. А все-таки для ХХ века вот такой сплав, такое слияние – вещь достаточно редкая. Все-таки слишком расходятся разные пути каждого отдельного человека. И похоже, что Симона Вейль этого или не понимала, или это было не ее.

 

 

И вторая, может быть, причина, в добавление к той важной, о которой Олег сказал. ХХ век был веком силы, насилия, и Симона Вейль это отлично чувствовала. И собственно, может быть, самый известный в России ее текст, с которого и начиналось знакомство русскоязычного читателя с ее наследием, «Илиада, или Поэма силы», собственно, об этом – о разделении людей и о неминуемо связанном с разделением насилии одного над другим или, по крайней мере, попыткой силой стать главным. И то, что Вейль взяла эту проблематику как свою главную, и то, каким образом это было связано с ее опытом... Ну, давайте просто прикинем. Две мировые войны, Испания, потом пойдут колониальные войны и все прочее. Что такое ХХ век? Просто кровь льется рекой, убивают миллионами. И всему этому, я думаю, даже, может быть, специально не беря это в сознание, Симона Вейль, конечно, противостояла или пыталась противостоять усилием, напряжением своей мысли.

 

 

И совсем уж последнее. При том, что она, как выражаются сегодня, «практиковала», то есть последовательно придерживалась, или последовательно пыталась всячески отказаться от себя, умалить себя, в этом смысле как бы стать абсолютно прозрачной для того, что бесконечно важнее было для нее, чем она сама, тем не менее, ее мысль, ее жизнь, ее способ писать и мыслить чрезвычайно индивидуальны. И опять-таки для ХХ века – века массового, века во многом нивелирующего индивидуальность – это большая редкость и большой... как Чеслав Милош говорил, это большой подарок человечеству.

 

 

 

Анна Шмаина-Великанова: Я совершенно согласна с вами, но мне кажется, что Сергей Сергеевич говорил не о ХХ веке, а о XXI -ом, как пророчество. Очевидно, чему она противостояла в ХХ веке, потому что ХХ век уже закончился. А что она означает для XXI -го, почему XXI век в каком-то смысле должен быть веком Симоны Вейль? Кстати, он сказал это в предисловии к этой самой «Поэме о силе». Я думаю, что причина, конечно, и в том, что вы перечислили, но еще и в том, что она предвидела крах индустриального общества, предвидела бессмысленность скоплений человеческих. Естественно, она не знала компьютера, Интернета и всей этой хреновины, но она понимала, что это служит разобщению и что все, что производится в этой суете, не нужно. Она стремилась, - и прямо у нее есть работы, этому посвященные, в частности, в большой мере этому посвящено «Укоренение», - к одухотворению ручного труда. Она предложила некоторую утопию, она написала план, как должна жить послевоенная Европа. Именно этот план произвел на де Голля такое сильное впечатление, что он сказал, что она сумасшедшая.

 

 

То, что она написала для послевоенной Европы, де Голлю казалось безумием, а сейчас это в каком-то смысле уже происходит. Например, шведские деревни, где вместе с умственно отсталыми детьми живут здоровые, взрослые люди. А она это описала, что это должно быть. Скажем, общины такого характера, как устраивают... вальдорфская педагогика ее совершенно не волновала, не интересовала никакая антропософия, но способ существования людей или, как она выражалась, маленьких, объединенных взаимной любовью групп. Это первое, мне кажется, что для XXI века.

 

 

Второе – это то, что она ощущала бессмысленность всякого национализма, объединения людей по национальному или государственному признаку, и предвидела, что это кончится. Не было объединенной Европы, из большинства стран нельзя было выехать без паспорта и так далее. А она предвидела то, что есть сейчас. Что есть люди, симфонические дирижеры, например, которым очень трудно сказать, в какой стране они живут. И таких людей довольно много. Но она видела в этом не то, что видит современный человек, - удобства. Такого слова не было в ее словаре. Она видела в этом духовную реальность: люди – братья.

 

 

И я хотела бы еще, может быть, добавить то, что ее отношение к церкви, которое делало ее саму в ее глазах неприемлемой для церкви, она как бы сама себя заранее от церкви отлучила. Оно было обращено к дособорному католичеству. Католичество XXI века в большой мере идет по тому пути, который она указала, что было бы дико до Второго Ватиканского Собора. Например, ее отношение к нехристианским религиям, и то, что она говорила, что она не может войти в церковь, потому что она кого-то исключает, потому что она страшится церкви как социального института. Это ее самая, мне кажется, на эту тему ключевая фраза: «Церковь, как социальный институт, вызывает у меня страх, внушает мне страх». Так вот, было сделано спустя, скажем, 50 лет после ее смерти много шагов в том направлении, чтобы церковь не была такой страшной.

 

 

И наконец, последнее, что бы я хотела просто прочесть, что мне представляется ключевым для нее, как для человека, предсказывающего XXI век. «Не нужно быть «Я», - говорит Симона Вейль, - но, тем более, не нужно быть «Мы». Родина дает чувство того, что мы у себя дома, ощутить, что мы у себя дома, находясь в изгнании, укорениться в отсутствии места».

 

 

 

Елена Фанайлова: Яков Гаврилович Кротов, мне кажется, вам пришла пора поговорить о том, почему XXI век – век Симоны Вейль, по словам Сергея Аверинцева.

 

Яков Кротов: Я думаю, что Сергей Сергеевич, как и любой человек, не был безгрешен. Он сказал это, потому что и он нуждался в каком-то идоле. Это проявление идолопоклонства. В данном случае в роли идола выступает Симона Вайль. И вот что он, наверное, имел в виду. Его высказывания так же противоречивы, как и высказывания известного критянина. XXI век – это век персонализма. И Симона Вайль, конечно... Прошу прощения, я привык говорить «Вайль», поэтому периодически буду сбиваться.

 

 

Елена Фанайлова: Да, есть разночтения. Франкофоны говорят «Вейль», а германофилы говорят «Вайль»[1].

 

 

Яков Кротов: И может ли у персоналиста быть кто-то, кто является знаком его эпохи? По определению, естественно, не может, потому что он – персоналист. У него не может быть никого, даже если это Симона Вайль.

 

 

Елена Фанайлова: Спорное замечание.

 

 

Яков Кротов: Ну, хорошо. Вот у меня не может быть идола ни в виде Аверинцева, ни в виде Меня, ни в виде Вайль, ни в виде никого. Сергей Сергеевич, и я подозреваю, что французская интеллигенция в целом... но здесь я вступаю на шаткую почву, потому что люди знают лучше меня, я выскажу предположение. Не буду облекать его в форму риторического вопроса, но это предположение-вопрос. Мне кажется, что французская интеллигенция, знаменитая своим антиклерикализмом, устроила из Симоны Вейль некоторый фетиш, который оправдывает ее антиклерикализм тем, что в официальной церкви «все не так», как сказал Высоцкий, все гнило. Кстати, в этом смысле начало XXI века для католической церкви – позор сущей воды. Потому что это отрицание диалога с другими религиями, которое высказывает современный Папа, это возвращение в церковь антисемитов и лефевристов. То есть это откат до Второго Ватиканского Собора со страшной силой. Но дело в другом. Симона Вайль является как бы образцом того, о чем говорят многие атеисты: Бог должен быть в душе, в храме Бог исчезает. Вот, пожалуйста, смотрите, человек, у которого Бог в душе, и какие тексты она породила.

 


--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4<-- --> Часть 5 <--




[1] Фамилия Симоны не немецкая, а еврейская: на идише она звучит именно – «Вейль», а не «Вайль», как это было бы на немецком. – Прим. П. Е.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100