Симона Вейль (Simone Weil)

Любовь к Богу и несчастье. Часть 4.

--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4 <-- --> Часть 5 <--

В древнем обряде погружательного крещения человек скрывался под водой. Это означало отрицание самого себя[1], то есть, признание того, что мы всего лишь фрагмент неподвижной материи, из которой созданы. Он вновь появлялся из воды, поднимаемый движением, превосходящим силу тяжести: это было образом Божественной любви в человеке. Символика обряда крещения изображает состояние совершенства. Обещание, которое мы даем при этом, есть обещание желать и просить у Бога совершенства – постоянно, неутомимо, столь долго, пока не достигнем его, – как голодный ребенок не перестает просить хлеба у своего отца. Но к чему обязывает это обещание, нам не дано знать, пока мы не окажемся перед ужасным лицом несчастья. Только теперь, лицом к лицу с несчастьем, может быть заключен настоящий договор[2] – через контакт еще более сокровенный, более таинственный, более чудесный, чем само священнодействие таинства[3].

Познание несчастья, которое, по свойствам человеческой природы так же невозможно для тех, кто в нем находится, как и для тех, кто его не испытал, становится в равной степени возможным и для тех, и для других благодаря сверхъестественной милости. Иначе Христос не отвел бы несчастье от того, кого любил превыше всех, после того, как пообещал, что даст ему испить из Своей чаши (Мф 20, 23). В обоих этих случаях познание несчастья бывает бόльшим чудом, чем хождение по водам. Христос узнáет Своих благодетелей именно в тех, чье сострадание основано на познании несчастья. Другие же благотворят капризно, нерегулярно или, напротив, слишком регулярно: или вследствие привычек, привитых воспитанием, или сообразуясь с правилами приличия, или из гордости, или из плотской жалости, или ради очистки совести, – короче говоря, по мотивам, касающимся их самих. Они высокомерны, или держатся покровительственно, или выказывают жалость бестактно, или дают несчастному понять, что в их глазах он всего лишь экземпляр определенного вида несчастья. В любом случае, их даяние только ранит. Они уже имеют свою награду в этом мире, ибо о них не скажешь, что их левая рука не знает, что подает правая (Мф 6, 2-3). Их отношение к несчастным – один обман, ибо истинное знакомство с несчастными не бывает без познания самого несчастья. Те, которые не смотрели в лицо несчастью или не готовы к этому, приближаются к несчастным не иначе, как только под защитным покровом лжи или иллюзии. Если вдруг, по какому-то случаю, в облике несчастного проглянет лицо самого несчастья, они удирают со всех ног. 

Напротив, благотворитель Христов, оказавшись рядом с несчастным, не чувствует никакой дистанции между собой и им; он переносит в другого все свое существо[4], и поэтому подает ему пищу таким же инстинктивным и непосредственным движением, как мы едим сами, когда бываем голодны. И почти сразу же забывает о том, что подал, как мы забываем, чтό ели вчера и третьего дня. Такому человеку и на ум не придет сказать, что он занимается несчастными ради Бога: это покажется ему столь же абсурдным, как сказать, что он ест ради Бога. Мы едим, потому что не можем без этого. Так и те, кого возблагодарит Христос, творят милостыню столь же естественно, как едят.             

   Они дают нечто совсем иное, чем просто пищу, одежду или заботу. Перенося само свое существо в того, кому они помогают, они на мгновение дают ему его собственное существование, которого он был лишен несчастьем. В сущности, несчастье есть разрушение личности, переход в безымянное состояние. Как любовь побудила Христа обнажиться от Своей божественности, так несчастного горькая участь обнажает от его человечности[5]. В глазах других, и в собственных глазах он целиком определяется своим отношением к несчастью. То в нем, что еще могло бы существовать, неизменно отбрасывается в небытие – как если бы утопающего несколько раз подряд ударили по голове. Это может быть, в зависимости от случая, бедняк, беженец, чернокожий, больной, осужденный[6], и еще кто угодно в этом роде. Когда его рассматривают лишь как один из многих экземпляров несчастья, тогда и обиды, и благодеяния, объектом которых он является, параллельно направлены к несчастью. Таким образом, и обиды, и благодеяния оказываются равно действенными в том, чтобы еще больше загнать его в безличность. Это лишь разные формы одного и того же надругательства.

Тот, кто, видя несчастного, переносит в него свое существо, любовью порождает в нем, хотя бы на миг, существование[7], независимое от несчастья. Ибо, хотя именно несчастье предоставило случай для этого сверхъестественного деяния, не оно было его причиной. Причина – в тождестве, объединяющем человеческие существа[8] поверх всех видимых расстояний, которые полагают между ними случайные обстоятельства судьбы.  

Перенести свое существо в несчастного – это значит, на какой-то миг принять на себя его несчастье, взять добровольно бремя, которое, по определению, навязывается человеку принудительно и против воли. Это – дело невозможное. Это сделал только Христос. Это может сделать только Христос, и люди, вся душа которых заполнена Христом[9]. Вот они-то, перенося свое собственное существо в несчастного, которому оказывают помощь, вселяют в него – нет, не на самом деле собственное существо, ибо у них его больше нет – но Самого Христа.

Милостыня, которую подают таким образом, есть таинство, сверхъестественное действие, посредством которого человек, в котором живет Христос (Гал 2, 20), реально вселяет Христа в душу несчастного[10]. Хлеб, таким образом поданный, – если речь идет о хлебе, – равноценен причастию. Это не метафора и не догадка; это буквальный перевод слов Самого Христа. Ибо Он говорит: «Мне вы это сделали» (Мф 25, 40). Итак, это Он – в голодном или нагом несчастном. Но не вследствие голода или наготы, потому что само по себе несчастье не содержит никакого дарования свыше. Это возможно только лишь через само действие милостыни. Что Христос присутствует в том, кто подает совершенно чистым образом, это очевидно, – ибо кто может быть благодетелем Христа, если не Он Сам? С другой стороны, легко понять, что только присутствие Христа в душе может вселить в нее истинное сострадание. Но Евангелие к тому же открывает нам, что подающий с подлинным состраданием – подает Самого Христа. У несчастного, который принимает этот чудесный дар, есть выбор – согласиться на него, или нет.

Несчастный, в худшем из случаев, лишается всех человеческих связей. Для него остается возможными только два рода отношений с людьми: 1) тех, где он фигурирует всего лишь как вещь (они имеют столь же механическую природу, как отношения между двумя соседними каплями воды) и 2) чисто сверхъестественная любовь. Все, что находится между этими двумя, недоступно для него. В его жизни есть место только для воды и для Духа [11]. Несчастье, с которым человек смирился, которое принял и полюбил, поистине, становится крещением.

Поскольку один Христос способен на сострадание, – поэтому, пребывая на земле, Он сам не получил его. Воплотившись, Он в этом мире не обитал в душе ни у кого из людей, которые Его окружали. Поэтому никто не мог сострадать Ему[12]. Скорбь принуждала Его взывать о сострадании, но самые близкие Его друзья отступились. Они оставили Его страдать в одиночестве (Мф 26, 37-45). Даже Иоанн уснул. Петр мог ходить по водам, но оказался неспособным пожалеть своего Наставника, впавшего в несчастье. Сон стал для них убежищем, чтобы теперь Его не видеть. Когда само Милосердие обращается в несчастье, где найдет Оно помощь! Чтобы сжалиться над Христом Несчастным, понадобился бы другой Христос. Во все последующие века сострадание к несчастью Христа было одним из признаков святости.

Творить милостыню по сверхъестественной любви можно и не в той полной сознательности, которой требует, например, причащение. Ибо те, кого благодарит Христос, отвечают Ему: «Господи, и когда же мы...» (ср. Мф 25, 37-39). Они не знали, Кого накормили. Вообще ничто не указывает на то, что они имели какое-либо понятие о Христе. Они могли его иметь и могли не иметь. Важно, что они были праведны[13]. Поэтому Христос, пребывая в них, через милостыню подавал Себя Самого. Счастливы нищие, ибо у них есть возможность, пусть хотя бы раз или два в жизни, получить такую милостыню!

Несчастье поистине находится в самом центре христианства. Исполнение единственной заповеди, состоящей из двух: «Возлюби Бога» и «Возлюби своего ближнего», проходит через несчастье. Ибо, что касается первого, Христос сказал: «Никто не приходит к Отцу, кроме как через Меня» (Ин 14, 6). Он сказал также: «Как Моисей вознес змея в пустыне, так подобает, чтобы вознесен был Сын Человеческий, чтобы всякий верующий в Него имел жизнь вечную» (Ин 3, 14)[14]. Это медный змей, один взгляд на которого мог предохранить от действия яда. Значит, любить Бога можно, только взирая на Крест. Что же касается ближнего, Христос сказал, ктό есть тот ближний, которого заповедано возлюбить. Вот это тело – нагое, окровавленное и бесчувственное, которое мы нашли лежащим на дороге (ср. Лк 10, 30). Именно несчастье нам заповедано возлюбить прежде всего: несчастье человека, несчастье Бога.

Часто христианство упрекают в противоестественном любовании страданием, болью. Это ошибка. В христианстве речь не идет о боли и о страдании. Они – всего лишь ощущения, или состояния души, в каждом из которых можно искать некое извращенное наслаждение. Речь идет совсем о другом. Речь идет о несчастье. Несчастье – это не состояние души. Это – когда душа стирается в порошок механической жестокостью обстоятельств. В том, что человек в своих собственных глазах из человека опускается до перерезанного пополам червяка, извивающегося по земле, – в этом не найдет себе наслаждения даже извращенная натура. Но и мудрец, герой, святой – найдут не больше. Несчастье есть то, что обрушивается на человека абсолютно вопреки его желанию. Его сущностное, его определяющее свойство – ужас, бунт, который охватывает все существо любого, кто станет его жертвой. Вот чтό мы должны принять всей душой, с помощью сверхъестественной любви.

Быть в согласии с тем, как существует мир, – вот наша обязанность в земной жизни. Богу недостаточно Самому находить Свое создание прекрасным (Быт 1, 8, 10). Он хочет еще, чтобы и оно увидело, сколь оно прекрасно[15]. К этому и призваны души, соединенные с мелкими частичками этого мира[16]. Таково назначение несчастья – дать нам возможность думать, что творение Божие прекрасно. Ибо пока, игрою окружающих обстоятельств, течение нашей жизни остается, в основном, не нарушенным, или же затрагивается лишь частично, до тех пор мы готовы верить, будто это наша воля создала мир и им управляет. И вдруг несчастье, к нашему величайшему удивлению, открывает нам, что это вовсе не так. И если после этого мы воздаем славу, – мы поистине славим творение Божие. В чем трудность? Ведь понятно, что наше несчастье ничем не умаляет Божественную славу. Значит, оно никак не может помешать нам благословлять Господа ради великой славы Его [17].

Итак, несчастье – вернейшая примета, что Бог желает быть любимым нами, драгоценный знак Его нежности к нам. Это не отеческое наказание, а нечто совсем другое, что уместнее сравнить с теми нежными ссорами, когда юные жених и невеста еще больше уверяют друг друга в глубине своей любви. Нам страшно заглянуть в лицо несчастью; но если решимся, то через какое-то время увидим в нем облик любви; как Магдалине открылось, что Тот, Кого она приняла за садовника, был Некто совсем другой (Ин 20, 14-16).

Христианину, который осознаёт центральное место несчастья в исповедуемой им вере, еще прежде того следует знать, что несчастье даже является, в некотором смысле, сущностным свойством всего сотворенного. Быть созданием не означает обязательно: быть несчастным; но всякое создание неизбежно открыто перед возможностью несчастья. Неразрушимо только несотворенное. Вопрошая, для чего Бог попускает несчастье, мы точно так же могли бы спросить, для чего Он сотворил мир. В самом деле, стоит задать себе этот вопрос. Итак, для чего же Бог сотворил мир? Ведь кажется настолько очевидным, что Бог Сам-по-Себе – более велик, чем Бог и Его творение, вместе взятые. По крайней мере, это кажется очевидным, если мы мыслим о Боге как о Бытии[18]. Но давайте не будем мыслить о Нем таким образом. Только помыслив Бога как Любовь, мы познáем это чудо Любви, которая связует Сына с Отцом в вечном единстве Божества, и, одновременно, преодолевает Их разделенность пространством, временем и Крестом.

Бог есть Любовь (1 Ин 4, 7), а природа есть необходимость; но послушание делает эту необходимость зеркальным отражением любви. Таким же образом, Бог есть радость, а творение есть несчастье, но – несчастье, сияющее светом радости.

Несчастье заключает в себе истину нашей судьбы. Узрят Бога[19] только те, кто предпочтет лучше познать истину и умереть, нежели прожить долгую и счастливую жизнь в иллюзии. Решимся идти навстречу одной лишь реальности; и тогда там, где мы ожидали найти только мертвое тело, мы встретим ангела, который скажет: «Вы ищете Исуса Назарянина, распятого? Он воскрес…» (Мк 16, 6).

Крест Христов есть единственный источник света, способный просветить тьму несчастья. В любую эпоху, в любой стране – повсюду, где есть несчастье, его правдой является Крест Христов. Каждый человек, который настолько любит правду, что не убегает в глубину лжи, скрываясь от лица несчастья, – имеет часть в Кресте Христовом[20], независимо от того, к какой религии он принадлежит. Если бы Бог помыслил отлучить от Христа людей какой-то страны или какой-то определенной эпохи, мы могли бы понять это по одному-единственному признаку: а именно по тому, что в их среде отсутствует несчастье[21]. Но мы не знаем из истории о чем-нибудь подобном. Повсюду, где есть несчастье, там есть и Крест, сокровенный, но присутствующий в каждом, кто, отвергая ложь, выбирает правду и, отвергая ненависть, выбирает любовь. Несчастье без Креста – это ад, а Бог не попустил аду быть на земле.

И наоборот, те (столь многие!) из христиан, которые не имеют сил увидеть в каждом несчастье блаженный Крест[22], чтобы с благоговением склониться перед ним, – не имеют части со Христом. Что может яснее обнаружить слабость нашей веры, чем то, как запросто мы обходим проблему при любом разговоре о несчастье, даже в христианской среде. То, чтό мы говорим о первородном грехе, о воле Божией, о Провидении и его таинственных планах (которые мы, однако, считаем возможным угадывать), о будущих воздаяниях всякого рода, в этой жизни и в будущей, – все это или скрывает реальную природу несчастья, или же остается бездейственным. Когда мы видим подлинное несчастье, – единственное, что позволяет нашей совести смириться с ним, это созерцание Креста Христова. И ничто другое. И этого одного – достаточно.

Мать, жена, невеста, – зная, что любимый ею человек в беде, и она не может помочь ему, или быть с ним рядом, – сама пожелала бы претерпеть равные страдания, чтобы хоть в этом быть к нему ближе, чтобы облегчить столь невыносимую тяжесть бессильного сострадания. Кто, любя Христа, в своем сердце созерцает Его на Кресте, тот будет испытывать облегчение, когда сам переносит несчастье.



--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4 <-- --> Часть 5 <--

[1] В оригинале: se nier soi-même. См. прим. 33.

 

[2] В оригинале присутствует игра слов и созвучий, делающих мысль очень рельефной: обязывает – engage; договор – engagement; contracter – заключать договор – созвучно слову contact. 

 

[3] В оригинале: plus... encore quʼun sacrement. Судя по контексту, имеется в виду именно литургический аспект таинства крещения.

[4] В оригинале: tout son être.

 

[5] В оригинале: Come le Christ sʼest vidé de sa divinité par amour, le malheurex est vidé de son humanité par sa mauvaise fortune.

 

[6] Стоящее в оригинале repris de justice обычно переводится на русский язык как «рецидивист». Но русское обиходное понимание слова «рецидивист» делает акцент на повторности преступления, которое человек совершил после того, как понес наказание за первое. Repris de justice этого акцента не делает. Обозначая того, кто повторно оказался под уголовным судом, это выражение не обязательно подразумевает его реальную виновность. В контексте рассуждения Симоны, речь может идти не об отпетом преступнике, а о человеке, которого, как говорится, просто «засудили». 

 

[7] В оригинале: existence.

 

[8] В оригинале: lʼidentité des êtres humaines.

 

[9] В оригинале: dont le Christ occupe tout lʼâme.

 

[10] Эту же идею развивает в целом ряде своих проповедей Иоанн Златоуст, подчас в не менее сильных и смелых выражениях. Она также наглядно представлена в новеллах «Луга духовного» Иоанна Мосха (VI в.) и во множестве византийских сказаний, вошедших в состав славянского «Пролога». Более того, она стала темой художественной литературы и фольклора едва ли не у всех христианских народов.  

 

[11] Слова Господа о вводящем в вечную жизнь «рождении от воды и Духа» Симона всегда рассматривает в связи с начальной фразой Книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Быт 1, 2). Вода для нее иносказательно обозначает бездвижную материю, покорную действию слепых механических законов, частью которой в данном случае является человек, раздавленный несчастьем, а Дух Божий есть, согласно Писанию, Дух созидающей, животворящей, милующей любви (1 Ин 4, 8; Гал 5, 22), есть сама Любовь.

 

[12] Симона имеет в виду не любое человеческое сострадание-жалость, свойственное, в той или иной степени, большинству людей, но именно исходящее от сверхъестественной любви, которому учил Сам Христос.

 

[13] См. начало главы «Любовь к ближнему» в статье «Формы неявной любви к Богу» и там же прим. 3.

 

[14] Симона цитирует свободно, по памяти.

 

[15] «И видел Бог, что это прекрасно». Симона переводит стоящее в Быт 1, 8 (по греческому тексту Септуагинты) слово καλόν именно как «прекрасно». К сожалению, русский Синодальный перевод, выбирая бесцветное «хорошо», лишает эту неоднократно повторенную, наполненную важным смыслом фразу всякой конкретности.

 

[16]  Имеются в виду тела.

 
[17] Аллюзия на текст древнейшей христианской молитвы, которая записана уже в т. н. «Апостольских постановлениях» (IV в.) и поныне сохраняется в практике как восточного, так и латинского обряда. В Греко-Восточной Церкви она известна под названием «Великого славословия». Приведем соответствующий фрагмент известного Симоне латинского текста и его церковно-славянский вариант:
 
 Laudamus te, benedicimus te, adoramus te, glorificamus te, gratias agimus tibi propter magnam gloriam tuam…

 

«Хвалим Тя, благословим Тя, кланяем Ти ся, славословим Тя, благодарим Тя великия ради славы Твоея…»

 

[18] Здесь проглядывает полемика с богословием Фомы Аквинского, которое признано в Западной Церкви образцовым и основополагающим.

 

[19] То, что может показаться простой аллюзией на Нагорную проповедь (Мф 5, 8), на самом деле уходит глубже, в Книгу Иова. В конце душераздирающей речи, которая реалистически описывает состояние человека на самом дне несчастья, Иов выкрикивает: «Я увижу Бога! (…) Это мои глаза увидят Его, и Он не будет для меня чужим!» (Иов 16, 26-27; при всех различиях в переводах, данное место везде передается сходно).

 

[20] См. прим. 30.

 

[21] Убеждение в земном блаженстве нечестивых и несчастиях праведных, основанное на жизненном опыте, с горечью высказано в Книге Иова (Иов 21, 7-34) и, в весьма сходных выражениях, в тексте псалма 143, по Септуагинте. В Масоретском тексте и исходящих из него переводах (в том числе, в русском Синодальном), смысл этого псалма изменен на прямо противоположный.

 

[22] Crux beata (Крест блаженный) – восхваление Креста Господня, распространенное в средневековых латинских гимнах и проповедях (Бернард Клервоский, Бонавентура и др.).

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100