Симона Вейль (Simone Weil)

Любовь к Богу и несчастье. Часть 3.

--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4 <-- --> Часть 5 <--

Чтобы, в случае крайнего несчастья, быть распятым на кресте Самого Христа, человек должен, в момент когда придет несчастье, нести в своей душе не просто всеянное Богом семя, но уже взращенное древо жизни.

В ином случае, у нас есть выбор между крестами по одну и по другую сторону распятия Христова.

Мы подобны неблагоразумному разбойнику, когда ищем утешения в презрении и ненависти к товарищам по несчастью. Но это обычно и бывает следствием настоящего несчастья. Это то, что производило в душах римское рабство. Почти все люди, которые изумляются такому настрою души у несчастных, сами впадают в него, когда несчастье коснется их.

Чтобы уподобиться благоразумному разбойнику, достаточно понять, что, сколь бы ни было тяжко наше несчастье, это лишь самое меньшее из того, что мы заслужили. Ибо прежде того, как несчастье сковало наши силы, мы, по своей лености, инерции, безразличию или неведению, конечно же, были причастны к преступлениям, которые ввергли других людей в несчастья не менее тяжкие. Разумеется, помешать всем этим преступлениям было выше наших сил, но мы могли хотя бы сказать, что порицаем их. Мы забывали это делать, или даже одобряли их, или, во всяком случае, давали повод другим думать, что одобряем. Терпя несчастье, мы, если судить по справедливости, еще не слишком сурово наказаны. У нас нет права на жалость к себе. Мы знаем, что, во всяком случае, однажды Человек, совершенно чистый от вины, претерпел несчастье тяжелейшее; лучше, через века, обратим сострадание к Нему.

Только что сказанное может приложить к себе каждый; ибо в наших общественных установлениях и нравах много до такой степени страшного, что никто не вправе считать себя чистым от этого распространенного на всех[1] соучастия. Определенно, каждый из нас окажется виновным, по крайней мере, в преступном равнодушии.

Но далее. Каждый человек вправе желать причастности Кресту Самого Христа. У нас есть одна неограниченная возможность – просить Бога обо всем, что является благом. Такие прошения – не из тех, в которых подобает проявлять умеренность или сдерживать себя. 

Не следует просить себе несчастья: такое желание было бы противным природе, извращенным. К тому же, несчастье само по себе есть то, чему мы подвергаемся против своей воли. Если мы еще не впали в него, будем желать только одного: если оно придет, пусть станет для нас причастностью Кресту Христову.    

Но что мы ощущаем всегда, и чтό поэтому позволительно любить, – это возможность несчастья. Три стороны нашего существа всегда открыты перед ней. Наше тело непрочно: любым куском твердой материи можно его проткнуть, изранить, ушибить, или навсегда покалечить какой-то из наших внутренних органов. Наша душа ранима, подвержена беспричинным депрессиям и жалким образом зависима от всевозможных вещей и личностей, столь же непрочных и переменчивых. Наше общественное лицо, от которого почти зависит в нас чувство существования, всегда и целиком открыто перед всяческими превратностями. Самый центр нашего существа связан с этими тремя сторонами такими фибрами, что от любой нанесенной им сколько-нибудь тяжелой раны он будто истекает кровью. Но особенно губительным или даже уничтожающим саму нашу сущность нам кажется все, что понижает или разрушает наш престиж, наше право на общественное уважение. Настолько мы привыкли считать иллюзию – своей сущностью[2].

Мы не думаем о своей полнейшей непрочности, когда дела у нас более-менее в порядке. Но ведь нам никто не запрещает о ней помнить. Можно постоянно ее видеть и постоянно благодарить за нее Бога. И не только за нее, но и за то, что мы бесконечно слабы буквально во всем, до самых сокровенных глубин, будто эта непрочность – в самом центре нашего существа. Ибо именно потому, что мы столь слабы, нас можно пригвоздить к самой середине Креста.

Итак, можно размышлять о нашей непрочности, с любовью и благодарностью, при каждом случае большого или малого страдания. Можно думать о ней в дни более-менее сносные. Можно помнить и в радости, – что было бы не нужно, коль скоро эта мысль могла бы нашу радость нарушить или уменьшить. Но бывает совсем не так. При этой мысли радость только приобретает более сильный и волнующий аромат. Так цветущая вишня оттого, что дни ее цветения столь коротки, кажется еще прекраснее. 

Если мы утвердим на этом свою мысль, через какое-то время сущностью[3] нашей жизни станет Крест Христов. Без сомнения, именно это хотел выразить Христос, когда поучал Своих друзей[4] каждый день носить крест[5]. Но не так, как, кажется, полагают сейчас, будто он говорил о простой покорности перед повседневными мелкими огорчениями, которые мы подчас называем именем креста, почти богохульно злоупотребляя этим словом. Единственный крест – это вся тяжесть необходимости, которая, заполняя безмерный объем времени и пространства, может, в определенных обстоятельствах, сосредоточиться на таком атоме, как любой из нас, и без остатка его уничтожить. Носить свой крест означает иметь сознание того, что мы целиком, всеми сторонами нашего существа, подвластны слепой необходимости, кроме одной лишь точки в душе, – столь потаенной, что в нее не проникает и наше собственное сознание. Как бы жестоко ни страдал человек, – но если хотя бы часть его существа осталась нетронутой, и при этом он не осознает во всей полноте, что она избавлена по чистой случайности, и в любую минуту может подвергнуться ударам такой же случайности, – он не имеет части в Кресте[6]. Особенно же это касается социальной стороны нашего существа. Вот почему болезнь не принесет никакой пользы, если ей не будет сопутствовать совершенная духовная нищета (Мф 5, 3; Лк 6, 20)[7]. Всесторонне счастливый человек может в одно и то же время полнокровно наслаждаться счастьем и носить крест, если он реально, конкретно и ежеминутно помнит о возможности несчастья.

Но недостаточно просто помнить. Будем нежно любить суровый облик этой необходимости. Она похожа на двустороннюю медаль. Одна сторона, повернутая к нам, – это господство, а другая, повернутая к Богу, – послушание. Сожмем эту необходимость в руке, до боли, чтобы она вошла в самую нашу плоть. Каждый, кто любит, во время разлуки бывает счастлив до боли сжимать в руке предмет, принадлежащий любимому существу. А мы знаем, что вся эта вселенная есть предмет, принадлежащий Богу.

Будем до глубины нашего сердца благодарны Богу за то, что Он, в качестве абсолютного правителя, поставил над нами Свою рабыню, бесчувственную, слепую, и безупречно послушную, – необходимость. Она погоняет нас кнутом. Но нам, в этом мире подчиненным ее тирании, достаточно выбрать Бога в качестве нашего сокровища, утвердить в Боге наше сердце (Мф 6, 21), и тогда мы увидим другую сторону этой тирании, ту сторону, которая есть чистое послушание. Мы – рабы рабыни, но в то же время мы сыны нашего Владыки. Как бы она ни помыкала нами, нам подобает с любовью наблюдать ее собственное послушание, ибо мы – наследники (Рим 8, 17; Гал 3, 29). Каждый раз, когда она не делает того, что мы хотим, когда нудит подчиниться тому, чего мы не хотим, – нам дается возможность с любовью пройти через нее – и увидеть лицо послушания, которым она обращена к Богу. Счастливы те, кто часто имеют эту драгоценную возможность.

Сильная и продолжительная физическая боль имеет то уникальное преимущество, что наши чувства не могут с ней смириться: так уж они устроены. Мы можем с чем угодно свыкнуться, научиться из всего извлекать себе утеху, приспособиться к чему угодно, но только не к этому. Например, внушив себе иллюзию силы, мы верим, что и вправду над чем-то властны. Или, напротив, в воображении выбираем для себя именно то, что на деле нам просто навязано. Но когда сам человек видит, что превращается в подобие животного, когда он почти ничего не может для себя сделать, а у других вызывает отвращение, тогда иллюзии более невозможны. Еще лучше, если это происходит по воле других людей, когда, отверженный обществом, человек оказывается жертвой как бы безымянной; мы говорим не о таком преследовании, которое делало бы героем или мучеником.

Та часть нашей души, которая связана с плотью[8], чувствительна только необходимости, имеющей характер принуждения, и только к такому принуждению, как физическая боль. Одна и та же истина через физическую боль – касается наших чувств, через математическое доказательство – сообщается нашему рассудку, и через красоту – воспламеняет в нас способность к любви. Поэтому и Иову, когда несчастье разорвало завесу плоти, столь явственно открылась красота мира. Красота мира раскрывается перед нами, когда мы научаемся видеть в необходимости сущностное свойство[9] мироздания; когда мы находим, что суть необходимости заключается в послушании Той Любви, Которая есть и совершенная Премудрость. Весь этот мир, частью которого мы являемся, есть не что иное, как бытие в послушании.   

Столь же действенной для познания красоты мира, как физическая боль, может быть и чувственная радость, – когда она настолько естественна, настолько чиста, настолько превосходит ожидание, что мы лучшего не можем и желать, или даже не можем поверить, что обладаем предметом этой радости. Сущность[10] такой радости всегда в красоте. Чистая радость и чистая скорбь – суть два образа одной и той же бесценной истины. И, благодаря этому счастливому обстоятельству, мы вправе желать тем, кого мы любим, радости, а не боли[11].

Троица и Крест – два полюса христианства, две его главные истины; первая есть совершенная радость, а вторая – совершенное несчастье. Познание той и другой, в их таинственном единстве, необходимо. Но в этом мире мы, в силу своей человеческой природы, находимся бесконечно ниже Троицы. Мы у самого подножия Креста. Крест – вот наше отечество.

 Познание несчастья есть ключ к христианству. Но это познание невозможно. Невозможно познать несчастье без того, чтобы пройти через него. С ужасом отвращаясь от несчастья, наша мысль не способна стремиться  принять его в себя, – как животные, за редкими исключениями, неспособны к самоубийству. Она познаёт его не иначе, как по принуждению. Пока не убедит собственный опыт, мы ни за что не поверим, что все, наполняющее нашу душу, – все мысли, все чувства, отношения к идеям, к людям, ко всей вселенной, и даже самые сокровенные отношения к самим себе, – все это целиком находится во власти обстоятельств. Даже если мы соглашаемся чисто умозрительно (что само по себе крайне редко), то в глубине души не верим все равно. Верить этому всей душой – вот что именно называет Христос словами: «отрицать самого себя»[12] (а не как обычно переводят: «самоотвержение» или «самоотречение»[13]!), и это необходимо, чтобы удостоиться быть среди Его учеников.

Однако, находясь в несчастье (или когда оно уже нами пережито), мы верим в эту истину не больше, чем прежде него; можно сказать, что мы верим в нее еще меньше. Ибо мысль нельзя ни к чему принудить; в любой момент у нее есть возможность увильнуть с помощью лжи. Наша мысль, под давлением обстоятельств оказавшись один на один с несчастьем, бросается под прикрытие обмана с прытью животного, которому угрожает гибель, и оно видит какое-то убежище. Иногда в ужасе душа погружается в этот обман очень глубоко. Многие из когда-либо испытавших несчастье приобретают порочную привычку лжи, вплоть до полной потери самого чувства правды[14]. Несправедливо осуждать их за это. Ложь тесно связана с несчастьем; и Христос победил мир (Ин 16, 33) именно тем, что, будучи Истиной (Ин 14, 6), Он до последнего предела несчастья остался Истиной.

Нашу мысль заставляет бежать от лица несчастья некий инстинкт, который куда больше значит для нас, чем тот, что предохраняет от физической смерти. Ибо когда, силою обстоятельств или в воображении, такая смерть представляется не в виде несчастья, принять ее относительно легко. Но смотреть на несчастье в упор, вблизи, с непрерывным вниманием нам будет под силу, только если, по любви к истине, мы примем смерть душой. Именно такой смерти души учит нас Платон, говоря: «философствовать – значит, учиться умирать»[15]; именно ее обозначали посвятительные обряды древних мистерий, именно она изображается в крещении. Речь не о том, чтобы душа на самом деле умерла, но – чтобы она просто признала за истину, что она есть мертвая вещь, аналогичная материи. Ей не надо рождаться от воды, она и без того – из воды[16]. То, что мы считаем нашим собственным «я», есть такая же изменчивая и автоматическая производная внешних обстоятельств, как форма морских волн.

Надо знать только это, знать всей душой, до самой глубины. Но такое знание о человеке имеет только Бог, а в этом мире – те, кто рождены свыше. Ибо нельзя принять эту смерть души, если взамен иллюзорной жизни у нас не будет другой жизни, если сокровище наше и сердце наше не будут вне нас самих: не только вне нашего «я»[17], но вне всего, о чем мы помышляем, вне всего, что ощущаем чувствами, за пределами всего познаваемого, – в руках нашего Отца, Который втайне (Мф 6, 6). О тех, кто именно таковы, можно сказать, что они рождены от воды и Духа (Ин 3, 5). Ибо они становятся чадами двойного послушания, – с одной стороны, механической необходимости, которая подчиняет их земным условиям существования, а с другой стороны, – божественному вдохновению[18]. В них больше нет того, что можно было бы назвать их собственной волей, их «лицом», их «я». Они всего лишь некое пересечение между тварной природой и Богом. Это пересечение – и есть то имя, которое Бог дал им от века, это их призвание.

--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4 <-- --> Часть 5 <--



 

[1] В оригинале: сomplicité diffuse.

 

[2] Отмеченная Симоной высокая чувствительность к утрате «общественного лица», характерная для западного человека, в гораздо меньшей степени свойственна русскому самосознанию. Всякий у нас помнит проходящую сквозь века и нестареющую пословицу: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся».  И это лишь две из многих возможных бед. «Не зарекаться» нам положено и от утраты самого места, где ты родился и вырос, и от унижений и оскорблений в старости, и от бессмысленного и безоглядного разрушения плодов твоего труда (подчас у тебя на глазах), а по смерти – от уничтожения твоей могилы и самой памяти о тебе, и от многого, многого другого. К общим для разных мест и времен «всевозможным превратностям» у нас прибавляется отсутствие гарантий «общественного уважения» для кого бы то ни было. Причем «превратности» существуют не в виде отдельных прискорбных случаев, а составляют коллективную судьбу целых поколений. Но коллективное переживается легче; о нем можно не думать, можно при случае забыть, или помнить выборочно – в зависимости от господствующих идеологических установок. А на вопрос относительно своего собственного, личного (простите за тавтологию) «общественного лица» русскому человеку трудно даже ответить: то ли есть оно, то ли нет его совсем …

 

[3] В оригинале: la Croix du Christ doit devenir la substance même de la vie.

 

[4] Это наименование апостолов, чем-то напоминающее атмосферу кружка Сократа, воспроизводится в наиболее «эллинистических» по образу выражения Евангелиях от Луки (Лк 12, 4) и от Иоанна (Ин 15, 14). Оно прижилось и в поэтическом творчестве тех византийских гимнографов, которые последовательно ориентировались на образцы античной поэзии и риторики: Козма Маюмский и Иоанн Дамаскин очень любят в своих канонах называть Христовых учеников Его друзьями. Естественно, оно пришлось по душе такой собеседнице пифагорейцев и стоиков, как Симона Вейль. Говоря о Христе в Его земной жизни, она, в том же стиле, повсюду предпочитает называть Его не Господом, но Наставником (maître).  

 

[5] В ряде древних списков Евангелия от Луки (не только греческих, но также сирийских и коптских) говорится: «Если кто хочет за Мной идти, пусть отвергнется себя, и берет каждый день (καϑ̕ ἡμέραν) свой крест, и следует за Мной» (Лк 9, 23). В передаче Матфея и Марка это наставление Спасителя не содержит слов «каждый день». Они не утвердились в общепринятом византийском литургическом тексте Евангелия от Луки, поэтому их нет в славянском переводе, а также в Синодальном русском. Первоначальная латинская версия (т. н. Итала) их тоже не имела; однако в Вульгате мы читаем: et tollat crucem suam cotidie («...и носит крест свой ежедневно…»). Вариант Вульгаты повторяют и последующие ей переводы Евангелия на западноевропейские языки.  

 

[6] Библейский фразеологизм. Ср.: «Нет вам части в Господе» (Ис Нав 22, 25); «Если не умою тебя, ты не имеешь части со Мною» (Ин 13, 8); «Нет тебе в сем части и жребия, ибо сердце твое не право пред Богом» (Деян 8, 21).

 

Здесь, как и в ряде других мест, Симона намечает общие очертания своей оригинальной «теологии случайности», весьма суровой для рядового религиозного сознания. Едва ли не любой верующий, получивший избавление от опасности или болезни, предпочтет думать, что избавлен по особенному промыслу Божию, по чьим-то молитвам, в качестве воздаяния за совершенные прежде добрые поступки, или по силе обетов, данных на будущее. Само Священное Писание часто говорит о чем-то подобном. В некотором смысле, на определенном уровне постижения – это является полной правдой, как прием божественной педагогики. Но такой взгляд не может быть инструментом познания промысла Божия, когда мы говорим не о себе, а ком-то другом. Когда же речь идет о жестоких страданиях и даже гибели, постигающей одновременно массы виновных и невиновных, мы оказываемся перед лицом гораздо более глубокой тайны. И Сам Спаситель в Евангелии (Лк 13, 1-4) говорит об этом именно как о тайне. Прп. Антонию Великому в видении было прямо запрещено доискиваться до причин страдания невинных. Теория Симоны Вейль, как и любое объяснение в человеческих терминах, не в силах исчерпать глубин премудрости Божией, дать ответ на все случаи жизни. Но она представляет собой прекрасную, незаменимую памятку для того, кто хочет иметь силы верить и любить даже под облаком ядерного взрыва, в ночах Бутовского полигона, на земле Руанды и Югославии 90-х, среди задыхающихся моряков «Курска»…   

 

[7] В оригинале: l̕ ésprit de pauvreté, dans sa perfection.

[8] В оригинале: la partie charnelle de notre âme.

[9] В оригинале: substance.

 

[10] В оригинале: essence.

 

[11] Считая Крест Христов высшим благом, Симона, однако, завершает свое прощальное письмо о. Ж.-М. Перрену таким пожеланием: «Желаю Вам всех мыслимых благ, кроме креста. Если же Вам однажды придется умереть за Господа насильственной смертью, пусть это совершится в радости и без душевных мук…»

 

[12] В оригинале: se nier soi-même.

 

[13] В оригинале: renoncement ou abnégation.

 

[14] В течение многих лет мне доводилось принимать исповедь у престарелой женщины, которая как по преклонности возраста, так и по причине мучительной и неизлечимой болезни, все это время чувствовала близость смерти. Общеизвестно, что в 1933 г. в местах, где она тогда жила, крестьяне от голода доходили до убийства собственных детей и людоедства, вымирали целыми селами. Когда я задавал этой женщине вопрос, случалось ли ей когда-нибудь отказывать голодному, просившему хлеба, она неизменно, вплоть до последней предсмертной исповеди, утверждала, что голода никогда не видела, и поэтому в ее жизни просто не было случая отказывать голодному…   

 

[15] Апология Сократа

 

[16] Речь идет о душе «ветхого человека» (если говорить словами ап. Павла), душа, которую не оживотворил Дух Божий, которая, вследствие этого, столь же бессильна и инертна, как бездушная материя, символическим образом которой, по Симоне, является вода. См. ниже.

 

[17] В оригинале: hors de sa personne. Personne в данном контексте означает не объективно существующую «личность», но скорее то «лицо», которое человек или усваивает сам себе, или имеет во мнении других, иначе говоря, чтό есть чистая фикция и ни в коей мере не являет собою Божий образ в человеке, но заслоняет его, как маска. 

 

[18] Предлагаемое Симоной толкование изречения Спасителя о «рождении от воды и Духа» надо иметь в виду при чтении трактата «Формы неявной любви к Богу», где эти евангельские образы тоже используются, но без пояснения.  

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100