Симона Вейль (Simone Weil)

Любовь к Богу и несчастье. Часть 1.

--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4<-- --> Часть 5 <--


Вступительное слово переводчика

 

Предлагая вниманию читателя первую часть большого трактата Симоны Вейль «Любовь к Богу и несчастье», мы должны сделать несколько предварительных замечаний.

 

Во-первых, о чем, собственно, идет речь? Русскому читателю, особенно только впервые открывающему для себя творчеством Симоны, предмет размышлений автора может поначалу показаться не совсем понятным.

 

Французское слово malheur и соответствующее ему в русском языке «несчастье» имеют не вполне тождественные смысловые поля и даже носят несколько разный оттенок. Mal-heur – буквально: «злой час» – делает акцент именно на том, что в этом состоянии от человека ничего не зависит, что он является лишь жертвой обстоятельств. Русское «не-с-частье» изначально подразумевает не-удачу, то есть крушение надежд, связанных с той или иной деятельностью. Гораздо ближе к malheur наше старинное слово «злочастие» (злая доля), давшее название известной «Повести о горе-злочастии», анонимной русской поэме-притче XVII века. Классический пример несчастья изображает библейская Книга Иова – любимая книга Симоны.

 

Российский исторический опыт – опыт едва ли не каждой семьи в нашей стране – до краев заполнен несчастьем, настолько заполнен, что мы стараемся периодически очищать от него свою память. В двадцатом веке такое отношение к несчастью стало характерной чертой нашего национального сознания. Симона может нам рассказать, – если мы только захотим услышать, – каких драгоценных духовных плодов мы тем самым себя лишаем.

 

В богословском плане, однако, воззрения автора на природу несчастья вызывают подчас сильные возражения. Сейчас мы не будем вдаваться в обсуждение спорных мест, пусть читатель с молитвой сам поразмышляет над этим текстом. Главное и самое лучшее, как нам кажется, - если написанное Симоной не оставит его равнодушным.

 

Тема несчастья касается абсолютно каждого человека. Едва ли не любой верующий, получивший избавление от опасности или болезни, предпочтет думать, что избавлен по особенному промыслу Божию, по чьим-то молитвам, в качестве воздаяния за совершенные прежде добрые поступки, или по силе обетов, данных на будущее. Само Священное Писание часто говорит о чем-то подобном. В некотором смысле, на определенном уровне постижения – это является полной правдой, как прием божественной педагогики. Но такой взгляд не может быть инструментом познания промысла Божия, когда мы говорим не о себе, а ком-то другом. Когда же речь идет о жестоких страданиях и даже гибели, постигающей одновременно массы виновных и невиновных, мы оказываемся перед лицом гораздо более глубокой тайны. И Сам Спаситель в Евангелии  говорит об этом именно как о тайне.

«В это время пришли некоторые и рассказали Ему о галилеянах, которых кровь Пилат смешал с жертвами их.

Исус сказал им на это: думаете ли вы, что эти галилеяне были грешнее всех галилеян, что так пострадали? Нет, говорю вам: но если не покаетесь, все так же погибнете.

Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме?

Нет, говорю вам; но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк 13, 1-4).

 

Прп. Антонию Великому в видении было запрещено доискиваться до причин страдания невинных, «ибо это душевредно».

 

Теория Симоны Вейль, как и любое осмысление в человеческих терминах, не в силах исчерпать глубин премудрости Божией, дать ответ на все случаи жизни, – да и не пытается. Но она представляет собой прекрасную, незаменимую памятку для того, кто хочет иметь силы верить и любить даже под облаком ядерного взрыва, в ночах Бутовского полигона, на земле Руанды и Югославии 90-х, на боту подводной лодки «Курск»…   

 

_________________________________________________

 

Среди всего, принадлежащего к области человеческого страдания, несчастье есть вещь исключительная, особенная, ни на что не похожая. Оно резко отличается от простого страдания. Несчастье охватывает душу и прожигает ее до самых глубин клеймом, свойственным только ему одному, – клеймом рабства. Рабство, которое существовало в древнем Риме, есть только крайняя форма несчастья. Древние, близко знавшие это явление, говорили: «Человек теряет половину своей души в тот день, когда он становится рабом».

Несчастье неотделимо от физического страдания и, однако, в корне от него отличается. При страдании все, что не связано с физической болью, или с чем-то аналогичным ей, – искусственно, надуманно, и может быть преодолено правильным расположением мысли. Даже в разлуке или в смерти любимого человека неустранимая доля горя чем-то похожа на физическую боль, удушье, сердечные спазмы, безысходную нужду, голод. Это почти биологическое расстройство, вызванное диким высвобождением энергии, которая до сих пор была обращена на привязанность, а теперь стала неуправляемой. Горе, которое нельзя сжать до такого неустранимого ядра, есть просто романтизм и литературщина. Унижение – тоже состояние, мучительное для всякого живого существа, когда оно, едва не выпрыгивая из  от обиды, съеживается, придавленное бессилием или страхом.

Напротив, чисто физическая боль может быть для нас совершенным пустяком, который не оставит и следа в душе. Вот самый простой пример. Жестокая боль от гнилого зуба, несколько часов мучившая нас, наконец, проходит, – и будто ее и не было.

Иначе бывает в случае очень длительных и частых физических страданий. Но такие страдания – подчас нечто совсем иное, чем просто страдание. Нередко это уже несчастье.

Несчастье – это когда жизнь становится похожей на дерево, вырванное с корнем; это более или менее близкое подобие смерти, которое непреодолимо сдавливает душу угрозой или непосредственным предчувствием физической боли. Если физической боли нет вовсе, то нет и несчастья в душе, ибо она может переключиться мыслью на какой угодно другой предмет. Мысль бежит от несчастья так же скоро, так неудержимо, как животное убегает от смерти. В нашем мире нет ничего другого, кроме физической боли, что имело бы власть полностью сковывать мысль. Оговоримся лишь, что можно уподобить физической боли определенные явления, трудные для описания, но именно телесные, которые ей совершенно равносильны[1]. В частности, предчувствие физической боли – одно из них.

Когда мысль сдавлена угрозой физической боли, – даже если боль не настолько тяжела, чтобы породить ощущение несчастья, – это вызывает состояние столь же мучительное, как если бы приговоренного заставляли часами глядеть на гильотину, которая скоро перережет ему шею[2]. Человек может жить в этом мучительном состоянии двадцать, пятьдесят лет… Все это время мы проходим мимо него, даже не догадываясь об этом. Кто из нас способен его понять, если Сам Христос не посмотрит на него нашими глазами! Но мы – только отмечаем, что поведение этого человека подчас бывает странным, и, конечно, осуждаем это поведение.

Истинное несчастье бывает только тогда, когда происшествие, которое, как ураган, налетело и вырвало жизнь с корнем из ее почвы, прямо или косвенно грозит каждой из ее сторон – социальной, психологической, физической. Существенно важен социальный фактор. Несчастье не является настоящим, пока оно не влечет за собой социальную деградацию (в какой-либо форме) или ее угрозу.

Существует некоторая переходная область между несчастьем и всеми другими разновидностями человеческого горя, которые, будучи даже весьма болезненными, глубокими и продолжительными, отличаются от несчастья в собственном смысле. Однако, существует предел, за которым начинается несчастье, но не прежде того, – подобно тому, как вода не закипает при температуре, меньшей 100 градусов. Эта граница не чисто объективна: здесь сказываются всевозможные личные факторы. Одно и то же событие может одного человека ввергнуть в несчастье, а другого – нет.

Большой загадкой человеческой жизни является не страдание, а именно несчастье. Не то удивительно, что неповинных людей убивают, пытают, прогоняют с родных мест, доводят до нищеты и рабства, заключают в лагерные бараки и тюремные боксы, – ибо на свете есть достаточно злодеев, чтобы делать такие дела. Также неудивительно, когда болезнь приносит долгие страдания, которые парализуют жизнь человека и обращают ее в «сень смертную», ибо природа подчинена слепой игре механической необходимости. Но удивительно, что Бог дал несчастью власть захватывать сами души неповинных людей и деспотически распоряжаться ими как рабами. Ведь поистине, даже в лучшем случае, у человека, заклейменного клеймом несчастья, остается не более половины его души.            

У человека, испытавшего удар, после которого он извивается на земле, как перерезанный пополам червяк, нет слов для того, чтобы выразить, чтό такое с ним приключилось. Среди людей, которым он пытается это рассказать, даже те, которые много страдали, но не испытали на себе несчастья в собственном смысле, вовсе не могут себе представить, что именно это такое. Ибо это нечто особенное, не похожее на что-либо другое, как ни один звук ничего не скажет глухонемому. А те, кто сами искалечены несчастьем, – не в состоянии оказать помощь, и даже почти не способны желать этого. Итак, сострадание по отношению к несчастным – дело, по определению, невозможное. Когда оно поистине имеет место, это чудо – более потрясающее, чем хождение по водам, исцеление больных и даже воскрешение мертвых.

Несчастье заставило Самого Христа молить Отца о том, чтобы Он «пронес чашу» (Мк 14, 36), искать утешения у учеников, и наконец, поверить, что Отец оставил Его. Несчастье заставило другого праведника кричать против Бога – праведника столь совершенного, насколько позволяла человеческая природа, а может быть, даже больше, – во всяком случае, если Иов является исторической личностью, которая была прообразом Христа. «Он посмеивается над несчастьем невинных!» (Иов 9, 23)[3], – это не богохульство, это просто крик, исторгнутый из сердца болью. Книга Иова, с первой до последней страницы, есть настоящее чудо правды и искренности. Из написанного на тему несчастья все, что далеко от этого образца, – более или менее загрязнено ложью.

Несчастье делает Бога отсутствующим на время, более отсутствующим, чем мертвый, чем свет в абсолютно темном каземате. Ужас до краев затопляет душу. И во время этого отсутствия становится нечего любить. Самое страшное, что если среди этой тьмы, когда нечего любить, душа прекратит любить, отсутствие Бога станет окончательным. Надо, чтобы душа любила в пустоту, или хотя бы желала любить – будь то даже бесконечно малая часть души. И тогда однажды Бог придет, чтобы явить ей Себя и раскрыть перед ней красоту мира, – как это произошло с Иовом. Но если она перестанет любить, то низвергнется из этого мира в состояние, почти равное аду.

Вот почему те, кто ввергают в несчастье людей, неподготовленных к встрече с ним, убивают их души. И напротив, в такое время как наше, когда несчастье нависло надо всеми, только та помощь, оказываемая душам, будет действенна, которая реально подготовит их к несчастью. Это далеко не мелочь.

Несчастье ожесточает человека, лишая надежды, ибо оно, как каленым железом, насквозь прожигает душу таким презрением, отвращением и даже ненавистью к самому себе, таким чувством виновности и скверны, которое, по логике вещей, должно было бы возникать в душе после преступления, – и, однако, не возникает. Преступник не чувствует зла, которое живет в его душе. Зато его чувствует у себя в душе невинная жертва несчастья. Получается, будто состояние души, которое, в сущности, годится для преступника, отделили от преступления и связали с несчастьем, – причем даже со степенью невинности несчастного! 

Если Иов вопит о своей невиновности столь отчаянными словами, – значит, у него самого не достает сил в нее верить; значит, его собственная душа внутренне становится на сторону его друзей. Он призывает в свидетели Самого Бога, потому что не больше не слышит свидетельства  совести, от которого в душе осталось одно лишь смутное и мертвое воспоминание.

Плотская природа человека есть то общее, что роднит его с животными. Куры стаей бросаются клевать раненую курицу[4]. Это такое же механическое явление, как притяжение земли. Все презрение, все отторжение, всю ненависть, которые наш разум связывает с преступлением, – все это наша чувственная сфера обращает на несчастье. Кроме тех людей, душа которых полностью принадлежит Христу, все остальные в большей или меньшей степени презирают несчастных, хотя почти никто себе в этом не признаётся.

Этот закон, заключенный в наших чувствах, действует также и в отношении нас самих. Презрение, отторжение и ненависть обращаются в несчастном против него самого, проникают вглубь его души и оттуда окрашивают своей ядовитой краской весь окружающий мир. Сверхъестественная любовь, если она еще осталась[5], может воспрепятствовать проявлению второго из названных последствий, но только не первого. Ибо в первом[6] заключается самое существенное свойство несчастья: пока не действует это следствие, – о несчастье говорить рано.

«Он стал проклятием ради нас» (Гал 3, 13). Не только тело Христа, «повешенное на древе» (Вт 21, 23), стало проклятием, но и вся Его душа. Так же точно и всякий невинный в несчастье осознает себя прόклятым. Так же бывает и с теми, которые претерпели несчастье и, благодаря повороту судьбы, избавились от него, – если оно достаточно глубоко их уязвило.

 Другое следствие несчастья заключается в том, что оно делает душу своей сообщницей, мало-помалу впрыскивая в нее отраву пассивности. Каждый, кто в течение долгого времени остается несчастным, состоит в сговоре с собственным несчастьем. Это сообщничество парализует любые усилия, которые он мог бы предпринять, чтобы облегчить свою участь; оно доходит до того, что не дает даже искать средства к освобождению, а иногда и желать этого освобождения не позволяет. Человек сжился с несчастьем; а окружающим может казаться, что он доволен. Более того, это сообщничество вынуждает человека, против собственного желания, отвращаться и бежать от любых средств к освобождению, выставляя подчас вовсе смешные предлоги. Даже в том, кто поднялся из несчастья, – если он ранен им на всю жизнь, до глубины души, – сохраняется нечто такое, что толкает его упасть снова: как будто несчастье живет в нем наподобие паразита и направляет его в своих собственных целях. Нередко эти импульсы преобладают в нем над всеми стремлениями души к счастью. Например, в случае, когда несчастье приходит к концу благодаря чьей-то помощи, они могут сопровождаться ненавистью к тому, кто сделал это добро: здесь и кроются причины необъяснимых, на первый взгляд, эксцессов чудовищной неблагодарности. Подчас бывает легко избавить несчастного от того несчастья, которое он терпит в настоящее время, но куда труднее освободить его от последствий несчастья прошедшего. Все это под силу только Богу. Но даже и сама благодать Божия не исцеляет в этом мире природу, неизлечимо раненную. Вспомним, что и прославленное тело Воскресшего Христа имело на себе раны от гвоздей.

Мы можем примириться с существованием несчастья, только когда смотрим на него как бы с некоторого расстояния.

Бог сотворил мир любовью, ради любви. Бог не сотворил ничего иного, как саму любовь и средства для любви. Бог сотворил все формы любви. Он сотворил существа, способные любить на любом расстоянии. Сам Он дошел (ибо никому из людей это было не под силу) до максимального расстояния, до расстояния бесконечного. Это бесконечное расстояние между Богом и Богом, крайний разрыв[7], боль, к которой никто другой не смеет и приблизиться, чудо любви – Распятие. Ибо никто не может быть более удален от Бога, чем тот, кто «стал проклятием».

Этот разрыв, через который Высшая Любовь устанавливает узы высшего единства, вечно отзывается во всем мироздании, в глубине его молчания, как две отдельные и, одновременно, сливающиеся в один звук ноты, как чистая и волнующая гармония. Она и есть – Слово Божие. Все творение мира есть не что иное, как звучание ее голоса[8]. Когда человеческая музыка самой высокой степени чистоты проникает нам в душу, сквозь нее нам слышится тот же голос. Когда мы способны слышать тишину, то и в ней улавливаем его звучание.

Те, кто мужественно стоят в любви, услышат эту ноту даже на самом дне пропасти[9], куда ввергнет их несчастье. И с этого момента в них не останется никакого сомнения.

Люди, пораженные несчастьем, лежат у подножия Креста – едва ли не на самом большом расстоянии от Бога, какое возможно. Не следует думать, что самым большим расстоянием является грех. Грех – не расстояние. Это неправильное направление взгляда.

Правда, есть таинственная связь между этим расстоянием и первородным грехом. Обычно говорят, что с самого начала человечество отвратило свой взгляд от Бога и шло в неверном направлении так далеко, как оно только могло идти. Да если бы оно могло идти! Ведь мы как гвоздями прибиты к месту, мы свободны только направить взгляд, а во всем остальном подчинены необходимости. Ее слепой механизм, которому совершенно нет дела до уровня нашего духовного совершенства, постоянно перетряхивает людей и наугад бросает кого-то из них к самому подножию Креста. От них зависит только – смотреть или нет, глазами, обращенными к Богу, среди этой тряски. Это не значит, что Божие провидение не существует. Это значит, что именно по Своему провидению Бог пожелал, чтобы необходимость была слепым механизмом.

Если бы этот механизм не был слепым, несчастья вовсе не существовало бы. Прежде всего, оно анонимно. Кем овладевает несчастье, тех оно лишает достоинства личности и делает вещами. Оно безразлично, и холод этого безразличия, металлический холод – до дна замораживает душу у всех, кого оно касается. Их больше ничто не согреет. Они уже никогда не поверят, что кем-то были.

Несчастье не обладало бы этим свойством, если бы не заключало в себе долю случайности. Тот, кого преследуют за веру, и он знает, что должен пострадать, – не несчастен. Он окажется несчастным, если страдание или страх охватят его душу до такой степени, что он позабудет, за что страдает. Мученики, отданные на съедение зверям, которые выходили на арену и пели, не были несчастны. Несчастен был Христос. Он умер не как мученик. Он умер как один из уголовных преступников, как «причтенный к злодеям» (Мк 15, 20; Ис 53, 12), только больше, чем они, достойный насмешек. Ведь несчастью свойственно вызывать насмешку.

Поистине, только слепая необходимость может забросить человека в точку крайнего удаления, к самому Кресту. Людские преступления, являющиеся причиной большинства несчастий, – это часть слепой необходимости, ибо злодеи поистине «не ведают, что творят» (Лк 23, 34).

Дружба проявляется в двух формах: в соединении и в разделении. Они нерасторжимы, заключая в себе единое, необычайное благо – дружбу. Ибо когда сближаются два человека, которые не являются друзьями, не происходит соединения. Когда же они отдалены, они не чувствуют разделения. Итак, заключая в себе одно и то же благо, обе формы в равной мере добры.



--> Часть 1 <-- --> Часть 2 <-- --> Часть 3 <-- --> Часть 4<-- --> Часть 5 <--

 

[1] Например, чувства матери при виде длительных физических страданий ребенка, в которых она бессильна помочь. Нередки случаи, когда тяжелая болезнь ребенка становится единственным наполнением жизни матери, затмевая в ее глазах все остальное, приводя к глубоким деформациям личности. Она становится жертвой несчастья в более глубоком и многомерном смысле, чем ее дитя.   

 

[2] Симона утверждает это на основании собственного каждодневного опыта острых головных болей, мучивших ее с тринадцати лет. Она, конечно, не могла считать их несчастьем в полном смысле слова, но как влияет постоянная боль на способность мышления, знала не понаслышке. 

 

[3] По Масоретскому тексту и Вульгате. В греческом переводе Семидесяти толковников иначе. В Русском Синодальном переводе: «…пытке невинных смеется».

 

[4] Возможно, это было одним из впечатлений от работы на ферме в деревне Сен-Мишель-д’Ардеш, где Симона провела август 1941 г. на уборке винограда, – там же, где ночами она делала первые наброски статей, вошедших впоследствии в сборник «Ожидание Бога». Она увидела в нем яркий образ обманчивости человеческих связей, одиночества и беспомощности в том мире, где господствует «механическая необходимость». В таком ключе Симона еще будет использовать эту сцену в своих письмах (напр., письмо Ж.-М. Перрену от 26 мая 1942 г.).

[5] Оппозиция «естественного» и «сверхъестественного» имеет ключевое значение в антропологическом учении Симоны Вейль. «Сверхъестественное» живет даже в далекой от совершенства человеческой душе наряду, хотя и в борьбе, с «естественным». Сверхъестественная любовь в человеке – это любовь не замкнутая на земном, не эгоистическая, но та, которая через любовь к тварным существам восходит к Богу. Впрочем, опыт жизни показывает, что такая любовь у большинства проявляется лишь в виде весьма недолгих порывов и вдохновений. Поэтому ее силы оказывается чаще всего недостаточно, чтобы отвратить человека и от греховных поступков, разрушающих любовь, и от душевных катастроф. Симона хочет сказать, что «сверхъестественная любовь» еще может сохранить в человеке во время несчастья теплое и светлое отношение к окружающему миру (например, к родным людям, к красоте природы, к невинности детства и т. п.), но на то, чтобы не презирать, не ненавидеть себя самого, – ее уже не хватает. В качестве примера можно привести целый ряд судеб поэтов. В творчестве Цветаевой и Пауля Целана тут и там вспыхивают яркие искры «сверхъестественной любви»; но это не смогло отвести их от самоубийства, то есть до крайней степени презрения к себе… Мы называем эти имена, потому что оба эти поэта были убиты именно опытом несчастья.

Так же несомненно, что на большой глубине несчастья человек теряет способность воспринимать красоту мира, будто у него отмирает какой-то отвечающий за это орган. В заключительной сцене шолоховского «Тихого Дона» Григорий Мелехов, «словно пробудившись от тяжкого сна», поднимает голову и видит над собой «черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца». 

 

[6] Т. е. в презрении, отвращении и ненависти к самому себе.

 

[7] В оригинале употреблено слово déchirement, имеющее значения: 1) мука, терзание и 2) разрыв.

 

[8] В оригинале: vibration.

 

[9] В оригинале: au fond de la déchéance. Заметим, что Cимона Вейль обычно прилагает слово déchéance к разным формам социальной деградации, которая, согласно ее пониманию, является одним из определяющих признаков несчастья. Она ожесточает, огрубляет душу гораздо больше, чем физическое страдание.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100