Симона Вейль (Simone Weil)

Свобода мышления и церковный авторитет (из "Письма Клирику")

 

К тем определениям, которыми Церковь сочла своим долгом оградить таинства веры, и, в частности, высказанным в форме осуждения (…anathema sit) мы неизменно и безусловно обязаны почтительным вниманием, но не обязаны согласием нашего мышления.

И в равной мере мы должны проявлять почтительное внимание к осужденным взглядам, если только их содержание или жизнь тех, кто их излагал, имеет в себе некоторую вероятность добра.

Согласие мышления никогда ничем никому не обязано. Ибо оно ни в малой степени не является делом добровольного выбора. Добровольно только внимание. И только одно оно и является обязательным.

Если мы преднамеренно хотим вызвать в себе согласие мышления, в результате получается не согласие мышления, а самовнушение. Именно к этому приводит метод Паскаля[1]. Ничто так не разрушает веру, как это. И неизбежно, рано или поздно, возникает феномен компенсации в виде сомнений или «искушений в вере».

Нет лучше средства ослабить веру и распространить неверие, чем ложная мысль о том, что мышление к чему-то обязано. Когда на мышление при выполнении его собственных функций накладывают какие-либо обязанности, кроме одного лишь внимания, - это удавка для души. Для всей души, не только для мышления!

Законодательная власть Церкви в делах веры хороша лишь в той мере, в которой она подчиняет мышление определенной дисциплине внимания. А также и в том, что она препятствует мышлению самочинно вторгаться в неподвластную ему область Таинств.

Эта власть – безусловно зла, когда она препятствует мышлению, в исследовании таких истин, которые ему свойственны, использовать с полной свободой свет, разливающийся в душе, когда она созерцает с любовью. Полная свобода в своей сфере для мышления существенно важна. Мышление должно или действовать с полной свободой, или умолкнуть. В сфере мышления Церковь не обладает никакой законодательной властью; и поэтому, в частности, когда дело касается доказательств, ссылаться на ее догматические определения незаконно.

В той мере, в какой утверждение «Бог существует» есть мыслительное суждение – но только в такой мере – можно высказать и противоположное ему суждение, ничем не погрешая при этом ни против любви, ни против веры. (В качестве предпосылки, такое отрицание даже является необходимым этапом философского исследования.)

Фактически с самого (или почти с самого) начала мышлению в христианстве приходится трудно. Эта трудность связана с тем, как Церковь поняла свою власть, и, особенно, с тем, как она пользовалась инструментом анафемы. 

Везде, где удушается мысль – там индивидуальность подавляется социальным организмом, который имеет тенденцию стать тоталитарным. Церковь, особенно с XIII в., положила начало тоталитаризму[2]. По этой причине она несет свою долю ответственности за современные события. Тоталитарные партии сложились по закону действия механизма, аналогичного церковному применению анафемы.

Эта формула и способ ее применения мешают Церкви быть католической[3] иначе, как только по имени. 

 



[1] Речь идет о так называемом «пари» Паскаля, сформулированного им для сомневающихся в вере. Поскольку в земной жизни нельзя достоверно убедиться в истинности обетований веры, человек может просто сравнить, где ему предлагаются более выгодные условия. Вера обещает помощь Бога в жизни земной и Царствие Небесное в будущем, а безверие не предлагает ничего, кроме наслаждений скоротечной жизни, да и тех не гарантирует. Следовательно, «разумнее» избрать веру. Итак, если в душе нет живой веры, человеку предлагается ограничиться неким расчетом.

 

 За минувшие четыре века этот апологетический «трюк» много раз вызывал горячие протесты как у религиозных мыслителей, так и у их противников-рационалистов. В защиту Паскаля можно сказать, что для себя он придерживался иных правил. В своих «Мыслях» он пишет совсем другое: «Если вам говорят – такое-то правило должно быть основой вашей веры, помните, ничему не следует верить, пока ваша душа сама не раскроется вере, словно ничего похожего вы прежде не слышали. Вера должна держаться на голосе вашего собственного разума и на согласии с самим собой, а не на чьих-то требованиях уверовать» (249). Грубость вышеописанного приема соответствовала реалиям времени, когда фактическое неверие надо было скрывать некоторыми принятыми в обществе приличиями. В этой ситуации даже не вполне целомудренный расчет казался «меньшим злом», чем кощунство и богохульство под маской религиозной благопристойности.

 

[2] Важнейшими вехами, в этом смысле, Симона считает Альбигойские войны и провозглашение Фомы Аквинского единственным и безраздельным авторитетом в богословии.

 

[3] То есть, «всеобщей», «всецелой» - от греческого καθ̓ όλου – вообще, целиком.

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Rambler's Top100